Действительно, такова была официальная причина, прозвучавшая в некрологах. (В интересах следствия попросил я вдову про труп швейцара и разгром в квартире не распространяться. Профессор скончался, и точка.) И причина истинная — инфаркт случился на самом деле. А вот от чего? Версия судмедэксперта Судакова о предсмертной пытке из-за своей зыбкости даже не попала в протокол. Но, разумеется, убийство швейцара и беспорядок в квартире с якобы естественной смертью профессора никак не совмещались. Во всём этом предстояло разбираться, однако не объяснять же Варакину подноготную начатого расследования.
— Некоторые обстоятельства смерти профессора нуждаются в прояснении, — уклончиво сказал я. — С этой целью мы опрашиваем близких Себрякова. А вы, насколько известно, многие годы были его доверенным лицом, помощником.
— Хочу также заметить, что беседовать мы намерены неофициально, без протокола… по крайней мере, пока, — добавил Ульянов. — И поэтому рассчитываем на откровенный разговор.
Варакин помедлил.
— Спрашивайте, — сказал наконец, пожимая плечами.
А плечи у приват-доцента были широкие. И вообще, несмотря на худобу, производил он впечатление человека вполне крепкого. Упрямый взгляд серых глаз и решительный подбородок указывали на волевой характер. Что, впрочем, не помешало ему разрыдаться у могилы профессора.
— Общее представление о научных заслугах профессора Себрякова у нас есть, — начал я. — А что бы вы могли рассказать о нём как о человеке?
— Как о человеке я могу рассказывать долго, — нетерпеливо сказал Варакин. — Что вас интересует конкретно?
— Хорошо… Правда ли, что коллеги по университету и историческому обществу завидовали ему?
Варакин усмехнулся.
— Завистников хватало, это верно. Со стороны Себряков казался баловнем судьбы, счастливчиком. За что ни возьмётся — всё получается, всюду удача. Чересчур успешных не любят, порой и ненавидят. И плевать, что успех оплачен талантом и каторжным трудом. Сказано же, что люди — порождение крокодилов…
— Стало быть, друзей среди учёных и преподавателей у Себрякова не было?
Варакин, задумавшись, отбросил с высокого лба строптивую прядь.
— В общем-то, не было, — сказал наконец. — Какие там друзья! В глаза улыбались, за спиной шипели. Яду в стакан с чаем не сыпали, и на том спасибо. Исключение разве что Зароков…
— Это кто? — тут же спросил Ульянов.
Выяснилось, что Евгений Ильич Зароков, как и покойный Себряков, трудится в чине университетского профессора истории. Вот у него причин для вражды с Себряковым не было. Во-первых, научные интересы никак не пересекались. Если Себряков специализировался на русской истории применительно к династии Романовых, то Зароков занимался исключительно новой и новейшей историей Франции. Во-вторых, оба профессора приятельствовали ещё со студенческой скамьи. Зароков даже был шафером на второй свадьбе у Себрякова. В общем, ладили и общались. Поэтому одно из немногих прощальных слов на похоронах, произнесённых искренне, было сказано именно Зароковым…
— С этим ясно, — подытожил Ульянов. — А скажите, Виктор Маркович, в чём заключались ваши обязанности как помощника профессора?
Вытянув длинные ноги (я мимолётно отметил, что ботинки стоптанные, да и костюм знавал лучшие времена), Варакин полез в карман за папиросами.
— Так, знаете ли, в двух словах не скажешь…
— Скажите в трёх, — хмыкнул я.
— Были обязанности рутинные. Например, я вёл переписку с издательствами, следил за своевременной выплатой гонораров. На это у меня была доверенность. Подбирал материалы для работ, когда Викентий Павлович сам не успевал, — человек он был занятый. Случалось, решал какие-то бытовые, хозяйственные вопросы… Но это не главное.
— А что же главное?
Варакин помедлил.
— Понимаете, я был для профессора собеседником, оппонентом и рецензентом. Един в трёх лицах.
— Поясните.
— Масштабы у нас, конечно, были несопоставимые. Знаменитый учёный — с одной стороны. Молодой историк — с другой. Но Себряков мою голову… ценил, что ли. — Варакин слегка улыбнулся. — Давал мне читать рукописи, внимательно слушал замечания. Опробовал на мне различные идеи. Иной раз мы с ним спорили до хрипоты.
— Даже так? Покойный был демократом?
— В части науки — да. Здесь он чинов не признавал. И случалось, что с моими замечаниями соглашался, а потом учитывал в работе.
Я наклонился к Варакину.
— А скажите, Виктор Маркович, много ли времени отнимали ваши обязанности помощника?
— Много, — ответил Варакин, не задумываясь. — Человек я одинокий, так что, в сущности, жил больше у Викентия Павловича, чем у себя. Квартира у него просторная, он мне комнатку выделил. Тут же я и к собственным лекциям готовился. Всё-таки приват-доцент. — Выдержав короткую паузу, уточнил: — Вернее сказать, так было до того, как профессор повторно женился.
— А что это изменило? — спросил Ульянов.
Варакин взглянул на него с некоторым удивлением.
