Процесс начался 6 января 1969 года. На скамье подсудимых по обе стороны от меня сидели двое моих товарищей и Райна. На заявление прокурора, требующего для меня смертной казни, мой адвокат ответил, что я ее вполне заслуживаю, однако он все же просит о снисхождении. На самом деле это был просто юридический фарс, устроенный в пропагандистских целях. Меня приговорили в общей сложности к двадцати семи годам тюремного заключения, в них включены пятнадцать лет строгого режима за шпионаж. Друзьям досталось по десять и двенадцать лет. Райна, ничего не знавшая о листовках, получила один год. Мой приятель, болгарский политический эмигрант из Парижа, приговорен к смерти заочно.
Проведя месяц в блоке для смертников центральной тюрьмы Софии (7 отделение), я был переведен в тюрьму в Стара-Загора, где содержалась большая часть из двухсот — трехсот политических заключенных страны. Я подробно изучал историю тюремной жизни Болгарии за первые двадцать пять лет коммунистического режима и отдавал себе отчет, что собственные мои терзания — ничто в сопоставлении с тем, что довелось пережить многим болгарам. Пришлось мне стать свидетелем бунта заключенных 8 октября 1969 года, который для некоторых из них закончился смертью. В те же дни мы с Райной, оба находясь в заключении, снова подали ходатайство о разрешении на брак, оно снова было отклонено.
Против всякого ожидания 30 апреля 1971 года я был освобожден и отправлен во Францию. В 1968 году наш арест и сопровождавший его показательный судебный процесс, устроенный в период чехословацких событий, призваны были подтвердить вмешательство «империалистических сил» Запада во внутренние дела стран Восточной Европы. Теперь же, в обстановке начавшегося Хельсинкского процесса, мое присутствие в болгарских тюрьмах оказалось нежелательным. Что касается двух моих болгарских товарищей, им не удалось воспользоваться такой милостью.
По возвращении в Париж я стал разрабатывать различные сценарии своего соединения с Райной и дочерью. В конце концов 31 декабря 1973 года я тайно отправился в Софию по чужому паспорту, везя с собой документы, купленные для моих близких. Благодаря этим подложным документам и необычайному везению, мы все трое в ночь с 1 на 2 января 1974 года пересекли болгаро-турецкую границу. Через день мы уже были в Париже».
В период с 1955–1956 по 1989 год полицейский аппарат в соответствии с основными закономерностями развития любого диктаторского режима перешел к регулярному чередованию тех или иных репрессивных приемов, направленных против оппозиции, которая проявила себя в основном в стихийных общественных движениях — забастовках и уличных демонстрациях. Кроме того, могла возникнуть и сознательная, действующая намеренно оппозиция, отстаивающая свои права и прилагающая усилия к формированию собственной организационной структуры. Стремясь предупредить и задушить оппозиционную деятельность в условиях, когда во всем обществе вызревало недовольство существующим порядком, а международная обстановка второй половины 70-х годов определялась Хельсинкскими соглашениями, аппарат находил опору во все большем расширении осведомительской работы. Именно таким способом коммунистическая система осуществляла контроль над обществом. В Чехословакии, например, политическая полиция в период между 1954–1958 годами пользовалась услугами около 132 000 завербованных осведомителей. К концу 80-х годов полиция нуждалась уже более чем в 200 000 осведомителей!
В обстановке «посттеррора» сильнее чем прежде проявилась национальная специфика репрессий, связанная с новой расстановкой сил в обществе и степенью прочности режима, зависящей от успешного или неудачного разрешения существующих политических и экономических проблем. Так, 13 августа 1961 года по инициативе руководства СЕПГ, одобренной советскими властями, была установлена Берлинская стена, явившаяся воплощением панического страха за свое будущее.
В Румынии коммунистические власти четко проявили независимую позицию, отказавшись участвовать в военном вмешательстве в Чехословакии. Некоторое время спустя, в 80-е, годы румынский «национальный коммунизм» тем не менее оказался, наряду с албанским коммунизмом, наиболее репрессивным из всех режимов, господствовавших в странах рассматриваемого нами региона. Таким образом, можно утверждать, что репрессии неотделимы от коммунистической системы в целом, даже если советская метрополия непосредственно в них не вмешивалась.
