Каждое из этих движений имело свои собственные временные параметры, внутреннюю динамику, свои специфические чаяния, которые явно не ограничивались ни большевистскими лозунгами, ни деятельностью большевистской партии. И все эти движения на протяжении 1917 года действовали как разрушительные силы, способствующие развалу традиционных учреждений, а если говорить более общо, всяких форм управления. На короткий, но решающий момент (конец 1917 года) выступление большевиков — политического меньшинства, действовавшего, по сути дела, в вакууме, — совпало со стремлениями большинства, хотя цели и средства их достижения различались у тех и у других. На один миг совпали, точнее сказать, слились воедино государственный переворот и социальная революция, перед тем как разойтись на несколько десятилетий — и это были десятилетия диктатуры.
Социальные и национальные движения, приведшие к взрыву осенью 1917 года, развивались в весьма необычной обстановке всеобщей войны, которая сама по себе была источником общего упадка и огрубления, экономического кризиса, социальных потрясений и падения авторитета государства.
Первая мировая война никак не могла способствовать ни укреплению власти государя, ни консолидации общества, и без того достаточно разобщенного; напротив, она разоблачила слабости самодержавного режима, уже поколебленного революцией 1905–1907 годов, ослабленного непоследовательной политикой, когда власти то нехотя уступали давлению общества, то делали попытки вернуться на путь консерватизма. Война обнажила также слабые места еще неоконченной модернизации экономики, в большой степени зависящей от регулярного притока иностранных капиталовложений, специалистов и технологий. Она углубила и без того глубокую трещину между Россией городской — Россией промышленной, Россией правящей — и Россией деревенской, никак не участвующей в управлении, замыкающейся в своих местных, общинных структурах.
Как и другие участники всемирного конфликта, царское правительство рассчитывало на то, что война будет недолгой. Закрытие черноморских проливов и экономическая блокада резко выявили зависимость империи от экспорта. Потеря западных губерний, захваченных германскими и австро-венгерскими армиями в 1915 году, лишила Россию продукции польской индустрии, одной из самых развитых в империи. Национальная экономика не справлялась с трудностями затягивающейся войны: с 1915 года началась дезорганизация железнодорожного транспорта, вызванная нехваткой запасных частей. Переход почти всех предприятий на обслуживание нужд армии подорвал внутренний рынок. Уже через несколько месяцев тыл начал ощущать недостаток промышленных товаров и страна узнала, что такое дефицит и инфляция. В деревне положение стремительно ухудшалось: внезапное прекращение земельного кредита, массовая мобилизация трудоспособных мужчин в армию, реквизиции скота и зерна, нехватка промышленных товаров, нарушение правильного товарооборота между городом и селом свели на нет успешно развивавшийся процесс модернизации сельского хозяйства, начатый в 1906 году аграрной реформой премьер-министра Петра Столыпина, убитого в 1911 году. Три года войны еще более усугубили отношение крестьян к государству как к враждебной и чуждой им силе. Каждодневные притеснения в армейских частях, где с солдатом обращались как с крепостным, а не как со свободным гражданином, углубляли раскол между рядовым составом и офицерством, а военные поражения подрывали даже то, что еще оставалось от престижа императорской власти. Все это укрепляло живучие на селе древние и жестокие инстинкты, уже проявившие себя во время крестьянских восстаний 1902–1906 годов.
К концу 1915 года власть больше не владела ситуацией. На фоне беспомощности режима то тут, то там начали создаваться различные общественные комитеты и союзы, бравшие на свои плечи повседневную работу, которой государство не могло должным образом заниматься: заботу о раненых и увечных, снабжение городов и фронта. Широкое движение самоуправления, поднявшееся из глубин, о которых никто не подозревал, пробивалось на поверхность. Но для того, чтобы это движение восторжествовало над разрушительными силами, тоже делавшими свое дело, надо было, чтобы правительство оказало ему поддержку, протянуло руку навстречу.
Однако, вместо того чтобы перебросить мост между властью и наиболее положительными элементами гражданского общества, Николай II ухватился за сусально-монархическую утопию «царя-батюшки во главе православного воинства». Он принял на себя звание Верховного Главнокомандующего, что на фоне постоянных военных поражений явилось для самодержавия поступком самоубийственным. Изолированный в своем поезде в Ставке в Могилеве, Николай II с осени 1915 года в действительности уже не принимал непосредственного участия в управлении страной, зато резко возросла роль его жены, императрицы Александры Федоровны, крайне непопулярной из-за своего немецкого происхождения.
