Всех отобранных бросили в тюрьму. На следующий день нам приказали выковать для себя цепи, длиной в два метра и весом в 12 килограммов. В тюрьме нас держали до 15 мая 1944 года.
За три месяца до этого злополучного дня нас взяли на особый режим. Каждый день нас куда-нибудь уводили и обставляли всю эту процедуру в виде подготовки к казни. Но страх смерти постепенно угасал. Была утеряна надежда на спасение. Над нами все время глумились, нас избивали; Шлема Гельборт и Абрам Клячко заболели психическим расстройством. Они отказались от пищи (1,5 литра жижицы), страдали галлюцинациями и, в конце концов, дней через десять умерли. Невзирая на то, что эти люди были уже много дней не в своем уме, немцы их избивали и пытали, обвиняя в симуляции. Состояние полного животного отупения царило среди остальных.
Каждый ждал такого же конца.
Спустя три месяца обреченные совершенно потеряли человеческий облик.
Однажды, рано утром в тюрьму явился заместитель начальника гестапо Махоль. Он велел нас одеть в другую одежду. Наши новые костюмы пестрели белыми латами на коленях и большой белой латой на спине. На расстоянии 500 метров были видны эти пятна. Звон цепей (длиной в два метра) на руках и на ногах напоминал нам о том, что всякая попытка к бегству напрасна. Нас погрузили в ”смертную машину” (типа душегубки) и повезли по направлению к Августову. Машина остановилась. Когда мы вылезли из автомобиля, нам было приказано построиться. Мы очутились в окружении 50 жандармов, которые были вооружены автоматами, пистолетами и гранатами.
Махоль обратился к нам с речью, он сказал, что мы должны заняться строительной работой, которой хватит на три года. Ни один из нас не будет расстрелян, если работа будет выполняться добросовестно. Пытаться бежать нет смысла, так как из-за цепей это не удастся, а если бы кому-нибудь чудом удалось бежать, то остальные будут тут же расстреляны. Затем нас отвели под охраной жандармов поглубже в лес, к холму, который мы должны были разрыть.
Нам были выданы кирки, лопаты и другие инструменты. Когда мы начали рыть землю, то на 15 см глубины мы наткнулись на трупы людей. Нам приказали крюками вытаскивать эти трупы, укладывать их рядами на двухметровые штабеля дров. Укладка производилась таким образом: на каждый ряд трупов — ряд дров (дрова мы пилили тут же в лесу). Когда высота подготовленного костра достигала трех метров, дрова обливались керосином или бензином, кое-где вперемешку закладывались зажигательные шашки и все сооружение поджигалось. Уже через час нельзя было близко подойти к костру, так как на расстоянии метра одежда приближающегося начинала гореть. Сжигание партии трупов продолжалось 12—18 часов. Затем из золы вытаскивали кости, их измельчали в больших ступах в порошок. После этого зола просеивалась на ситах, с целью обнаружения расплавленных коронок от зубов или других золотых или серебряных вещей, имевшихся на убитых.
Затем пепел мы зарывали в те же ямы, откуда были извлечены трупы для сжигания.
Гестаповцы приказывали сглаживать холмы над ямами, засыпанные ямы засаживались деревьями и цветами.
Режим был строгий. Немцы боялись побега кого-нибудь из ”бреннеров” и зорко следили за нами. В течение дня гестаповцы несколько раз проверяли, все ли ”бреннеры” на месте. Так называли они сжигателей трупов. Разговаривать нам было запрещено. Нас будили в 6 часов утра и отводили к месту очередных раскопок и сжигания трупов.
Первые три ямы в лесу около Августова содержали в себе 2100 трупов. Эти люди были убиты, в большинстве, выстрелами из автоматов и винтовок. Трупы были в одежде, которая истлела или сгнила. Сами трупы, особенно верхние слои, были в состоянии разложения. Кожа и жировая клетчатка были мягки и имели вид белого сырого мыла.
Трупы вытаскивались при помощи крючков, прикрепленных к веревке. Крючок, а иногда и два, забрасывались в яму и зацепляли труп.
Немцы зорко следили за тем, чтобы все содержимое ямы было уничтожено.
С первых же дней мы решили, что должны сделать так, чтобы то, что сейчас происходит, стало впоследствии известным всему миру. Как-то ко мне подошел немец и сказал: ”Жить вы все равно не будете, а если вы даже и останетесь в живых и кому-нибудь об этом расскажете, то никто вам не поверит”. Эта фраза сильно повлияла на меня, и я решил сделать все возможное, чтобы сохранить следы нашей работы. Я следил за окружающими нас жандармами и ловил момент, когда их внимание было чем-нибудь отвлечено: в это время я крючком вылавливал руку трупа, либо ребро, либо череп и незаметно бросал в яму, засыпая ее песком. То же делали мои остальные товарищи. У каждого из нас зародилась вера, что кто-нибудь из нас останется в живых и сумеет вынести на суд все то ужасное, что пришлось видеть.
