Он дошел до красно-белого парапета, на котором кто-то написал маркером, мелким почерком:
Марк пролез под парапет и подошел к самому берегу. Вдоль него тянулась дорожка для волока — узкая, пустынная полоска земли. Напротив — густой лес острова Сен-Мартен. Такая пустота в центре города поражала: сочетание настоящей деревни и заброшенных промышленных кварталов. Он добрался до нужного места — он был нигде.
Спустившись к самой воде, он прошел еще немного, мимо огромных грузовых причалов. У другого берега стояла проржавевшая баржа, служившая жилищем для бездомных; их собаки выли под дождем. Единственное проявление жизни на километр в округе. Он отошел чуть дальше и увидел «пожарную станцию» — здание без окон, стоящее на сваях, уходивших в воду. Зайдя под строение, он укрылся за одной из свай.
Там он выложил первые письма — те, которые уже прочитал, — на железный лист и полил их бензином. Поджег один конверт, смяв его в виде факела, и бросил его сверху. Пламя вспыхнуло с глухим треском, заплясало над мрачной водой, протекавшей под решетчатым настилом.
Марк смотрел на огонь. Это его участь — сжигать собственные угрызения совести. Свидетельство о смерти леди Дианы. Портрет Хадиджи. Разрушать. Стирать. Устранять. Следы своих поступков и связанные с ними сожаления.
Но на сей раз он не мог с уверенностью утверждать, что огня будет достаточно.
Он уже собирался бросить в огонь последние письма, но остановился. Вскрыл еще одно, датированное концом июля. Дрожащий почерк выдавал волнение:
…четыре слога, которые я все время отказывался произнести, просто чтобы защитить тебя, сейчас взрываются в моем мозгу:
Марк вспомнил слова психиатра в Ипохе: «Никогда не предавайте его. Это — единственное, чего он не сможет вам простить». Несколькими абзацами дальше ниже он прочел (от дыма у него слезились глаза):
…Ты сбежала, ты бросила меня. В каком-то смысле я не могу сердиться на тебя за это: какое будущее ждало тебя со мной? Я не сержусь и за то, что ты воспользовалась моим положением — чем ты рисковала, убегая от человека, находящегося за решеткой?
Но есть кое-что, о чем ты, любовь моя, кажется, забыла: ты обладаешь чем-то, что принадлежит мне. Ты должна вернуть мне мою Тайну…
Марк смял листок и кинул его в огонь. В бешенстве он швырнул туда всю пачку или почти всю. Промокший до нитки, он смотрел на клочки почерневшей бумаги, уносимые рекой. Ему тоже хотелось бы погрузиться в этот жидкий огонь, в тяжелый поток, уносивший эти останки в никуда.
У него в руке осталось только два письма. Он открыл одно из них. Наэлектризованный, судорожный почерк. Местами бумага прорвалась.
Ты вынуждаешь меня на решения, которых я не хотел бы принимать никогда. Но, повторяю еще раз, ты унесла нечто дорогое для меня… И у меня есть только один способ забрать это у тебя…
Марк чувствовал, что не может вздохнуть. Удушье давило его, ребра, казалось, вот-вот треснут. Что имел в виду Реверди? Он перескочил через несколько строчек:
…Моя Элизабет… Вспомни цитату: «Эта бумага — твоя кожа, эти чернила — моя кровь». Мы с тобой заключили договор. Так или иначе, но тебе придется соблюсти данную тобой клятву…
Марк швырнул листок с угрозами в костер. Буквы корчились в пламени. Но его уверенность крепла: нет, на сей раз огня недостаточно. Ничто не будет стерто. Ничто не будет забыто.
Последнее письмо. Он бросил его в огонь, не вскрывая. Из головы у него не выходила последняя фраза:
Он не знал когда, не знал как, но он был уверен, что это настигнет его.
Так или иначе, но прольется кровь.
Рената Санти все сделала прекрасно.
Вместо того чтобы устраивать литературный коктейль в своем издательстве или в каком-то старомодном ресторане, она сняла на этот вечер новый ночной клуб, «Ле-Ремиз», расположенный на берегу Сены, в последних перестроенных доках у моста Толбьяк. Во вторник, 14 октября, отмечался выход в свет первого романа Марка Дюпейра «Черная кровь», заранее объявленного бестселлером.
