Юноша упал в ноги к священнику и в пламенных выраже ниях благодарил за приветствие. Напутствуемый благословениями, оставил он с миром скромное жилище, в котором целебный елей утешения пролился на его смертельные раны.
Дорогою был он в необыкновенном расположении духа; действительно, сколько случилось с ним неожиданного, нового в этот краткий промежуток времени: он собрал все свои мысли и чувствования; уразумел их яснее, нежели когда-либо, почти пережил опять, рассказал свою жизнь, испытал новое, прекрасное удовольствие, которое доставляет человеку свое слово, получил одобрение, надежду… Душу его волновали разные чувства, которые разрешились наконец в какое-то безотчетное изумление.
Так воротился он домой и пошел в гостиную явиться к родителям.
Какие роковые слова поразили слух его в ту минуту, как отворил он дверь?
— Божьего-то милосердия маловато, Савишна, — говорил отец, сидевший на софе между женою и свахою и державший в руках толстую синюю тетрадь, — ведь, почитай, только пять образов в окладах, а порядочной один, Казанская, — убрус низан жемчугом; ободки-то нечего и считать?
Понял юноша, о чем идет речь, и почти без памяти упал на стуле подле двери, из-за которой только что показался.
Старики, слишком занятые разговором, не приметили вошедшего и продолжали свое дело.
— Божьего милосердия Куличевы еще подбавят, Семен Авдеевич, — подхватила сваха, — они желают, как бог даст, сладится дело, выменять образ во имя женихова ангела и невестина вместе и убрать каменьями. После сестры куда много осталось у них серег да колец — камни все разноцветные, как жар горят: муж у покойницы торговал этим товаром. Впрочем и то сказать: вы не так считаете. Кроме Казанской, есть Ахтырская, Николай Чудотворец в золоченом окладе; спаситель, правда, в серебряном, — ну а четыре образа в венцах с полями? Чего же больше!
— Серьги бриллиантовые с бурмицкими подвесками, — продолжал читать Семен Авдеевич, довольный обещанным пополнением.
— Эхма, все пишете вы неаккуратно. Надо бы приба вить, во сколько крат: серьги серьгам розь. Пожалуй — насажают крупинок, а все говорят: бриллиантовые.
— Извольте взглянуть подальше: цена выставлена. По ней можете вы рассудить, каковы крупинки — в пять тысяч рублей.
— В пять тысяч рублей! А кто оценил их в такую цену?
— Помилуйте, Семен Авдеевич, ведь вы чай Куличевых знаете, — слухом земля полнится, — неужто станут они в глаза обманывать?
— Ну хорошо, хорошо. Я не люблю только, что пишете вы необстоятельно.
— Серьги бриллиантовые же, камни помельче, без подвесок, — серьги третьи, золотые, буднишние, с яхонтиками. Серьги четвертые, желудками, янтарные.
— Серег довольно.
— Гребенка бриллиантовая иностранной работы в во семь тысяч.
— Вот эта штука на порядках.
— Склаваж бриллиантовый в семь тысяч.
— Не дурно и это.
— Перстень изумрудный, осыпан бриллиантами в три ряда, один ряд покрупнее, два помельче.
— Тьфу пропасть, да бриллианты-то у них, Савишна, али дома родятся, что ли? Ну-ка, Маша, подай нам шипучего, — сказал Семен Авдеевич, развеселясь при мысли о таких сокровищах.
— Как же, — сказала молчавшая доселе Марья Петров на, отходя за вином в ближний поставец, — жито долго, без мотовства, коплено, — притом ведь дочь родную выдают, не падчерицу.
Сваха между тем в торжестве осклаблялась умильно.
— Налей же нам по рюмочке да перестань пенить: ведь в пене толку нет. Не готов ли и пирог горячий? Мы закусили бы кстати.
— Больно рано, батько, сейчас только в печку поставили; чай не пропекся еще.
— Ин подождем маленько. Я не спорного десятка. А по камест разберем еще кое-что в грамотке.
— Кольцо золотое с сердоликом. Кольцо золотое с ага… ага… агат… агатом.
— Это что за камень такой — ага… агат?
— Не умею сказать, батюшко, это вписывал золотых дел мастер. Чай должен быть камень не простый.
— Уж не с хитрости ли так написано: невесту-то ведь зовут Алафьею? — примолвила остроумная Марья Петровна.
— Колец ординарных шесть.
— Вот так лучше: гуртовой счет я люблю.
— Теперь о головных уборах.
— Ну, пошло тряпье. Это твое дело, Маша, читай.
— Эх, батюшко, ведь ты знаешь, что я на медовые деньги училась и печатное-то насилу разбираю, где же возиться мне с скорописью. Тут же такая мелочь.
— Да я ведь в этом толку не знаю, а впрочем пожалуй:
«Ток блондовой с жемчугом и панашем из царских перьев в восемьсот рублей. Платье блондовое плетеное с каймой на атласном чехле, отделанное блондами в поларшина шириною, с руладками и розетками из венецианского атласа, в тысячу пятьсот рублей».
— Эки штуки! Это подвенечное, что ли?
— Нет, батюшко, подвенечное не пишется, — подхватила тотчас Марья Петровна, желая пощеголять своими познаниями. — Его должен припасать жених.
— Вот тебе раз! Уж хоть бы первое платье жена себе сшила, а то — припасай муж от первого и до последнего. Так я тебя, мой друг, обуваю, одеваю тридцать лет невступно. Когда мы свадьбу-то с тобою играли? — спросил он, разнежившись, милую свою половину.
