– Вот это дайте, – ткнул я пальцем в непонятное животное.
«Детям принесу», – подумал заботливо, в следующую же секунду добавив шепотом: «…папаша…» – тем самым тоном, каким говорят: «Полюбуйтесь на эту прелесть».
Положил извлеченную из-под стекла прилавка игрушку в карман легкого своего пиджака и уже на всех основаниях, как оправдавший надежды покупатель, решил еще раз осмотреть представленные товары, но в кармане зазудел телефон.
– Приходи, – выдохнула Аля.
– Ы, – ответил я.
Чаще всего мы даже не разговаривали, а сразу начинали целоваться в прихожей.
На ней было совсем свежее, даже прохладное еще белье – наверняка, она надела его за пять минут до моего прихода.
И через семь минут сняла.
Главный хохотал, но раздраженно.
Сразу заболела голова: словно кто-то держит над теменем пакет с пустой тарой и непрестанно трясет им.
Я то приближал трубку к уху, то отдалял ее.
– Зачем ты ходил к Шарову? – спросил он.
– Слатитцев, что ли, позвонил? – поинтересовался я.
Главный захохотал еще более раздраженно: чувствовалось, что сейчас пустой посудой ударят меня по черепу.
– Кто? Кто позволил тебе без малейшей необходимости лезть куда тебя не зовут?
– А кто мне запрещал?
Главный вдруг перестал хохотать и тихо попросил:
– Я тебя прошу – оставь это пока.
Секунду длилась тишина, потом, как родничок, ожил легкий смех, вскоре смех разросся, заплескал, запрыгал, засуетился, загрохотал, и я поскорей прокричал «Да!» в ответ на «Ну, мы договорились?».
Положил трубку, насладился тишиной.
Просидел в безмолвии минуту, прислушиваясь к голове, где теперь кто-то жевал, чавкал, отплевывался, сопел, пытался перевернуться на другой бок.
Непонятно кому я громко сказал: «Пошел к черту!» – и потянулся под стул за своими зелеными носками.
Под столом их не было, потому что я был в Алькином доме, но не сразу про это вспомнил.
Алька заперлась в ванной и с кем-то бубнила по телефону, неслышная за шумом воды.
Я нашел свои носки в разных концах квартиры, они почему-то были теплые, будто в них кого-то недавно вырвало. Смочил их под краном на кухне.
На улице они высохли уже через минуту.
В такую жару стоит ложиться перед выходом в ледяную ванну – и потом выходить в город. Минуты три будешь чувствовать себя человеком.
Я быстро почувствовал себя вареной свеклой в кипятке.
Профессора поймал у его подъезда.
Белые туфли, задумчивый лоб, на красивой руке в красивых седых волосках я впервые приметил красивые часы. Он нисколько мне не удивился. Даже попытался улыбнуться, но не вышло, и ничего, что не вышло, и ладно.
– Вы никогда не звоните перед приходом, – сказал он грустно. – В этом есть свой стиль, своеобразное ретро… Мы так делали в юности, потому что не имели телефонов.
Я вытер с щеки пот.
– Пойдемте куда-нибудь, – предложил профессор. – Просто прогуляемся.
Голосом он владел лучше, чем улыбкой.
Он посмотрел на свои окна, как будто его могли позвать оттуда.
И неожиданно поспешил в сторону, в сторону, подальше от окон.
Миновав угол дома, профессор сразу успокоился, даже потер руки.
– Не так жарко сегодня, как вчера, – сказал он довольно.
Я посмотрел на небо и расстегнул последнюю пуговицу на рубахе. Позавчера было жарко, вчера жарко, сегодня жарко, наше завтра уже подогревает для нас опытный персонал.
– Вы не знаете, есть ли связь между теми детьми, которых вы изучаете, и недавним убийством в городе Велемире? – спросил я. – Там, говорят, какие-то недоростки перебили целый подъезд?
– Что вы говорите! – покачал головой профессор. – Нет, впервые слышу… Впервые слышу… Но все может быть…
Он говорил таким тоном, будто ему не было никакого дела до того, о чем шла речь.
– Хотя бывало всякое, – вдруг оживившись, добавил он. – История знала подобные случаи. Пойдемте все-таки в тенек. Особенно хороша тень от цельного камня, я знаю такую. Расскажу вам что-нибудь в тени от камня.
«Больше всего мальчик любил ходить в мясные лавки. Сестру от этого запаха мутило, его нет.
Впрочем, он и сестре не до конца доверял – она отворачивалась от мясных туш с тем же видом, с каким отворачивалась от молодых людей на вечерних играх.
Сестра говорила, что юноши пахнут мясом, печенью, почками, по́том, кровью, что вместе они похожи на псарню, и еще у них на плечах угри, но он явственно видел: тут что-то не так, и молодое живое мясо ей скорее любопытно, чем противно, и собачьи повадки скорее привлекают, чем отталкивают; да и угри, ну что…
У сестры на руке красовался браслет. Она крутила его, когда думала. Иногда казалось, что если она перестанет крутить браслет – не сможет думать.
Мясные лавки были на большом рынке, неподалеку стояли хлебопекарни, давильни, амбары. За рынком была тюрьма для рабов. Пройдя через рынок и своровав сливу или мандарин, он выбегал к тюрьме.
Рабов-мужчин и женщин-рабов держали раздельно, но они видели друг друга. Казалось странным, что живущие в пахучих клетках, почти как в зверинце, они вовсе не тоскуют, но, напротив, на разных языках весело ругаются, иногда дерутся или жестами зовут рабынь.
