Откуда-то, кажется, из глубин рва, раздавалось неотвязное детское нытье.
– Они ушли? – спросил мальчик.
– Нет, – засмеялся солдат. – Им просто стало темно умирать.
– А кто там шумит? – спросил мальчик, указывая рукой.
– Это пытаются поджечь навес, под которым недоростки долбят мотыгами свою нору в город.
– И не могут поджечь? – спросил мальчик, трогая потрескавшиеся губы языком.
– Могут, – будто радовался каждому своему ответу солдат. – И уже поджигали. Но недоростки оттащили навес, потушили его, уложили крышу своими мертвыми и вновь придвинули этот пирог к самой стене.
– Мертвые не горят?
– Горят, – улыбался солдат. – Но недоростки показывают, что им не жалко даже своих мертвых.
Солдату принесли еды в котелке, и он стал жрать, не обращая внимания на мальчика.
С недоеденным куском во рту, глядя куда-то в сторону, он вдруг сказал:
– Они не умеют воевать, не умеют брать стены, ничего они не могут… Но у них нет страха, никакого…
Мальчик прислушивался к мычанью и блеянью убойного скота и видел несколько костров в стане малых людей. Они тоже готовили себе пищу.
Вослед за ушедшим солнцем появилась первая моргающая звезда.
– На, – сказал солдат, подавая остаток варева в котелке.
Мальчик съел все, выскребая еду рукой.
– Ты правда был в походах? – спросил он, облизывая руки.
– А ты не верил? – оскалился в полутьме солдат.
Над ними пролетела одинокая стрела и упала в разожженный под стеною костер.
– Посмотри тут, – попросил солдат, поднимая подбородок и притягивая пугающуюся руку мальчика куда-то к своим скулам. – Эти две мозоли, на которых уже не растет борода, называются рогами. Чтобы появились такие рога, нужно носить шлем три года.
Мальчик отдернул руку и опять потрогал губы языком.
– Я ходил шесть лет из земли в землю, – сказал солдат, – и меня мучает только одно: я никогда не слышал языка, на котором говорят эти недоростки.
Как ночная остроклювая птица, пролетела еще одна стрела.
– А зачем ты менял свой кинжал? – спросил мальчик.
– Я? – засмеялся солдат. – Я его меняю уже три года, и он никак не уйдет от меня. Отец сказал, что если я поменяю сталь на хлеб, то потеряю честь, а если сталь на мясо – то сохраню. Истолковать отцовский завет дело нехитрое, но куда лучше сказанное отцом обмануть и миновать.
С крепостных стен то и дело бросали факелы, чтоб рассмотреть, не подходят ли малые люди к стенам. Может быть, они видят в темноте?
Когда мальчик закрыл глаза, эти факелы какое-то время падали вниз и там мутно горели – один, другой, третий, – но очередной факел упал и сразу потух.
Бухали бубны. Сочилась всё время мимо губ родниковая вода. Дикие пчелы уселись на дерево, и оно переливалось на солнце, как драгоценный камень. Мальчик рвал ртом щавель, и ему было кисло так, что глаза сначала нельзя было зажмурить, а потом раскрыть.
И снова забили бубны, а раскрыть глаза все еще было нельзя, невозможно, невыносимо, такой вот щавель и немного земли с ним.
– Вот они! Вот они! – кричал кто-то.
В том месте крепости, где малые люди работали мотыгами, вдруг показались выползающие из-под стены в город головы в грязных цветочных венках, за ними хилые плечи и тонкие спины. Недоростки просачивались через такие щели, куда большой человек вроде мясника не просунул бы и руки.
Какое-то время все в онемении смотрели на появляющихся будто из земли костлявых червей, обросших исцарапанной кожей и потными свалявшимися волосами на крохотных головах.
Потом обвалился сразу большой кус стены, и недоростков высыпало как орехов. Но пока набегающие сзади недоростки давили, те, что шли первыми, поняли: дальше идти некуда. Едва ли не вровень с крепостной стеной проход в город широким полукругом был завален кулями с мукой и солью – их до самого утра таскали с городских амбаров.
Недоростки растерялись. Сверху на них посыпались камни и полилась смола, а с высокой деревянной башни, выстроенной за кулями, ударили лучники.
Мальчик, стоящий на стене, тоже схватил небольшой камень, подбежал к краю, чтоб его бросить вниз, но так и застыл с ним.
Через минуту весь полукруг был завален дымящимися мертвыми, раскрашенными в черное и красное, с раздавленными головами, раздробленными костями и оскаленными лицами.
Теперь мальчик хорошо видел, что самым младшим из них было около семи, а самым старшим – не больше семнадцати.
Кто-то в радости помочился сверху на мертвых.
Убедившись, что возле кулей все многократно убиты, солдаты и горожане вернулись к бойницам.
Стремившиеся из лугов в разрытый проем недоростки под хохот и гиканье с крепостных стен отпрянули назад.
– Понравилась наша белая мука? Сладка на языке? – кричали горожане. – А соль соленая у нас? Глаза не ест?
Мальчик смотрел на того, кто вновь сидел на камне, покрытом ковром.
Некоторое время ничего не происходило, только недоростки зачем-то начали растаскивать кучи хвороста, которые собирали ночью для своих костров.
Сидевший на камне сделал одно движение рукой, и несколько десятков малых людей зажгли факелы.
– Что они собрались освещать? – смеялись на стенах. – Свой путь в ад?
