- Для нас Кара-Ада не только мрачные скалы! - горячо возразил Виктор Степанович. - Это - суровый памятник, всегда посылающий людям живой свет. Остров Кара-Ада олицетворяет нашу борьбу, ее великий смысл и светлую память о творцах Октября!..
- О, я понимаю, туркменские карбонарии!.. - с пафосом, в котором улавливалась скрытая ирония, произнес странствующий бизнесмен. - О, это есть каспийские пирамиды фараонам революции!.. - довольный этим экспромтом, иностранец улыбнулся, впрочем, весьма осторожно, помня о своей дипломатической визе. - О, свет маяка с опасного острова Кара-Ада я не возьму для своей фирмы! Я беру на экспорт, как две египетских бусинки из мастаба, две маленьких фактуры саксаула из ваших джунглей... О, Кара-Ада!.. Ад-да!.. у мрачного Данте нет такого ада... Кар-ра-Ада!..
Это восклицание вырвалось у красивого, надушенного итальянского купчика в тот самый момент, когда они вышли из школьного садика со скульптурой юной туркменки Эне, смело боровшейся с врагами молодой Советской власти. Покинув кленовый подог, Пральников и гость сразу же оказались на морском волнобое, у пристани. Из синей, волнующейся пучины поднималась каменная твердыня острова.
- О, Кара-Ада!.. - повторял иностранец, когда они подошли к стоявшим на пирсе бородатому Ковусу-Ага в кумачовой рубахе и бледнолицему Мураду.
Тяжело и ворчливо, как бы нехотя разминаясь, от причала отваливал "Степан Шаумян". На пристани было немноголюдно. Ковус-ага с парнишкой, провожая судно, сначала шли по берегу, потом ступили на бревенчатый настил и продолжали двигаться параллельно пароходу до самого крайнего бревна, пришитого к сваям железными скобами. Не глядя под ноги, шагая твердо, уверенно, старик и курил, и переговаривался знаками с моряком на пароходе. У шаткого перильца Ковус-ага остановился, вдруг захохотал и погрозил своему собеседнику кулаком.
- Подол опустится, а... срам в глазах останется! - крикнул старик, видимо, не решаясь передать знаками сокровенный смысл этой весьма фигуральной поговорки. - Понял?.. Попутного ветра. Хош!..
Ковус-ага оглянулся на берег и увидел иностранца, а с ним ашхабадского гостя.
- Пап, а дяденька с парохода опять тебе машет, - дернул отца за рубаху Мурад.
- Этот разговор боцман заводит уже не к делу!
- А о чем он говорит, пап? - полюбопытствовал Мурад.
- Старый спор. -Отмахнулся от парнишки старик.- За бакенщика Кийко меня ругает. Зря, говорит, к нему придираюсь. Наверно, Кийко и не плохой человек, но скрытый и землистый какой-то! Не даром говорят: бойся бабу крикливую, а мужчину - молчаливого!..
- Бакенщик? - Мурад вздрогнул и вцепился старику в плечо. - У него рука в керосине и волосатая. Он ведь такой?..
- Чего ты испугался? - спросил сынишку Ковус-ага, но как ни добивался, ничего больше не вытянул от побледневшего и замкнувшегося в себя Мурада. - Ну и молчи, посапывай: хоть и сопливый нос, да свой!
Закадычный друг старика, бакинский боцман Пинхасик, с которым они дружили с юности, перестал кривляться и паясничать на корме судна: он увидел, как Ковус-ага вступил в разговор с подошедшими к нему людьми.
- Попутного ветра, - еще раз прошептал Ковус-ага.
Уменьшаясь и словно впитываясь в синюю даль, "Степан Шаумян" уходил в море. Таял он на глазах, и то, что несколько минут назад было явью, быстро становилось только памятью; и чтобы представить себе толстого боцмана с обветренным лицом, в круглой фуражке и разглаженной форменке, Мураду уже приходилось напрягать свое воображение, память... Он наморщил лоб и сжал кулачки: он был недоволен своей памятью... Ему почему-то вдруг стало жалко расставаться с добродушным, хотя и крикливым толстяком, которого на глазах поглощало расстояние и время. Рядом с ним Мураду было куда приятнее и интереснее, чем с холодно-блестящим беззаботным и пахучим иностранцем, который казался каким-то липким и ядовитым. От этого чувства Мурад никак не мог отделаться; учтивый, улыбчивый вид подошедшего иностранца сначала бросил его в дрожь, заставил побледнеть и ухватиться за руку Ковуса-ага, и хорошо, что ни отец, ни другие не заметили его внезапной ярости, и он сумел оправиться от какого-то испуга. Если Мурад и не принимал участия в разговоре, то следил за его накалом и вспышками. Вскоре разговор коснулся его, и Мурад стал как бы в центре внимания. Произошло это после того, как Виктор Пральников начал расспрашивать старика про оставшихся в живых пленников острова Кара-Ада, которых спасал партизан Ковус-ага, а потом сопровождал до Красноводска... Для иностранца упоминание о змеином ковчеге оказалось неприятным, и он отошел от старика, приблизившись к безобидному мальчугану с красным галстуком.
