Она бесила Баева с самого первого курса. Тем, что девчонка (кто вообще придумал их допускать до службы?!), тем что малявка (на два года младше), тем что зануда и отличница. Тем, что… дура. Потому что Дарья Романовна Трубецкая была наивной дурой, свято верящей во всю эту патриотическую хрень, которую преподаватели тщательно вбивали в их юные головы.
Только на старших курсах Лёша осознал, что, кроме дури и раздражающей заумности, в однокурснице есть ещё и гибкое, высокое тело, небольшие упругие груди, плавная линия бёдер, подтянутый животик и фигурка песочные часы. А однажды, заглянув в серебристо-серые крапчатые глаза, Баев понял: он утонул. И понял это во время матча по баскетболу. Их команда подчистую проиграла Дашиной, и только потому, что надежда российского баскетбола курсант Баев не мог оторвать глаз от футболки, так явно очерчивающей лифчик, от сползающих шортиков, которые девушка периодически поправляла, от… и мазал. Постоянно мазал мимо.
Вечером Лёша припёрся к ней в подсобку, превращённую в девичью комнату (остальные жили по четверо, но кроме Даши других девиц-жандармов во всём колледже, а, может, и империи, не нашлось).
– Ты… это… поможешь с физикой? – промямлил Баев и удивился собственной робости.
Для него давно не было секретом, зачем мужчинам нужны женщины. Он уже раз десять проверял и опытным путём убедился: нужны. А тут вдруг… превратился в гимназиста.
Помочь Даша всегда была готова («вы должны уметь работать в команде!», «сам погибай, а товарища выручай», «жандармерия – это не работа, это семья» – висели лозунги в аудиториях). И, может, где-то между буравчиками индукции у них бы всё и получилось, если бы Лёша не обнаружил вдруг фотографию государя императора в красном углу девичьей спальни. Гламурную такую фоточку. Распечатанную на цветном печатнике.
– Ты забыла цветочки ему возложить, – заржал Баев, забыв и о цели визита, и о робости.
И был безжалостно выставлен вон. Ну и поделом: сам дурак.
Так и получилось, что на последнем курсе между ними вспыхнула ненависть, доходящая до ожесточения. Её последствиями стали: Лёхин золотой диплом (он заморочился настолько, что пересдал все экзамены даже за первый курс), предложение выгодной женитьбы и… ну и всё дальнейшее.
«Тайгу» Баев бросил где-то неподалёку от Тучкова моста. А затем ещё полчаса пешком вилял по улицам Городового, пока не убедился в том, что хвоста нет. В Петропавловке он купил билет на экскурсию, большой стакан кофе и два черепашника: разрезанную булку с запечённым куском мяса, пластинкой сыра и всякими овощами. Неспешно прошёлся по Петропавловскому собору, глазея по сторонам.
– Вот, посмотрите, тут похоронен царевич Алексей, – вещала экскурсовод охрипшим голосом.
Царевича Алексея Лёха нежно любил. Вернее, обоих: и царевича, и цесаревича. Во-первых, тёзки. Во-вторых, оба подавали надежды и оба погибли молодыми совсем. Да и хрен с ним, что Романовы. Зато ещё люди, не оборотни.
– Помпезный и рафинированный стиль, свойственный эпохе барокко…
«Стиль как стиль, – подумал Лёха, окинув внутреннее убранство беглым взглядом. – Дашке бы тоже чуть потолстеть, а то кожа да кости». И вспомнил усталые милые глаза. Даже под штукатуркой было видно, как Даша похудела за эти дни.
Баев допил кофе, скомкал стакан, вышел, выбросил комочек картона в урну и направился к Трубецкому бастиону, в котором Романовы построили тюрьму во второй половине девятнадцатого века. И, что особенно бесило, даже девчонок сажали. И вот как раз в камере одной из них, где сошедшая с ума Мария Ветрова облилась керосином и самоподожглась, Даша вчера и назначила встречу.
В узких коридорах, выкрашенных в уныло-синий цвет, было пусто. Негромкий голос аудиогида заглушал звуки Лёшиных шагов. Баев прошёл коридор, убедился, что за ним не следят, а затем решительно вошёл в камеру Ветровой.
– Мария Федосеевна Ветрова родилась в 1870 году в семье…
Комнатка была маленькой. С железной кроватью, прикрученной к полу. С железным столиком. С рукомойником. Из полукруглого окна под самым потолком свет внутрь почти не попадал. Лёша хорошо знал всю эту мрачную историю: в колледже они изучали её досконально. Как боролись узники, как царская власть подавляла борьбу. Первая профессиональная тюрьма России, что б её.
Даши не было. Посетителей тоже. Лишь в углу возился электрик в робе со знаком Имперского Электросбыта на спине синей куртки.
– Такие дела, – громко сказал Лёха. – Куда девки прутся, а? То в революцию, то в армию, то в жандармы. Чё им дома не сидится?
Электрик возмущённо оглянулся, порывисто встал. Баев шагнул к нему, обнял, притянул к себе и взъерошил волосы.
– Ну, знаешь! – прошипела злая Даша.
– Я шучу, – шепнул он. – Не гоношись.
– Шутки у тебя…
Но капитан не дал договорить. Поцеловал жадно и нетерпеливо, просто чтобы убедиться: это она, и она рядом.
– Лёш…
Женщина отстранилась, но он слышал: её дыхание сбилось. Она тоже соскучилась.
– У нас мало времени, Баев.
– За что на тебя охотится Шаховской?
– Не знаю.
– Давай всё по порядку. Ты попёрлась к нему в скалу. О чём вы говорили?