Юлия Тропинина, еще в ночной сорочке, будила Михаила Смушкина. Толкала его, вцепившись острыми ногтями в его голое шерстяное смуглое плечо, раскачивала его.
Михаил проснулся, перевернулся с бока на спину и открыл глаза. Лицо его, как и всегда, было спокойным. Он нежно улыбнулся Юле.
— Доброе утро, ласточка. Что случилось? Снова дурной сон? — Он поймал ее руку и притянул к себе, поцеловал в теплую щеку.
— Скажи, ты бы поверил, если бы тебе сказали, что это я убила Макса?
— Конечно, поверил бы! — не раздумывая, ответил Смушкин, любуясь розовым лицом Юлии и поглаживая ладонью ее растрепанные волосы.
Он до сих пор не мог понять, что же его притягивает к этой странной и взбалмошной, вечно ускользающей от него женщине.
Даже живя с ним, она, разведенная, продолжала любить своего бывшего мужа, заботилась о нем, готовила его любимую еду, относила втихаря к нему домой. Говорят, оставляла то у соседки, то прямо под дверью, в пакете.
— Как это? — Она оторопело уставилась на него. — Ты ведь шутишь?
Она даже отстранилась от него, словно он ей неожиданно нагрубил.
— Ты сильная женщина, Юля, и чувства у тебя сильные. Ты же любила Макса, могла просто не совладать со своими чувствами… — Его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым, он нисколько не встревожился от ее вопроса. Разве что нежности во взгляде прибавилось.
— Ты хочешь сказать, что даже не удивился бы, если бы узнал, что это я? Вот так ворвалась туда, где застала их, схватила первое, что попалось под руку, шило там, не знаю, заточку, и принялась вонзать…
— Да хоть чем. Я сам бы помог тебе избавиться от трупов, вымыл бы тебя от крови, напоил коньяком и уложил спать. И покрывал бы тебя, храня тайну, до самой своей смерти.
— Миша, скажи, за что ты так любишь меня? Ведь я порой веду себя просто невыносимо!
— А ты за что любила Макса, который был тебе неверен?
Юля вдруг вскочила с постели, отошла к окну, повернулась к Михаилу и встала, обняв себя за плечи, приняла позу человека, который собирается сказать что-то важное.
— Если это ты, то скажи, что мне говорить, как себя вести, я сделаю для тебя все, что возможно и даже невозможно! Обеспечу тебе алиби, подкуплю, кого нужно. Ты знаешь, у меня кругом связи.
Она слушала его и качала головой — в удивлении, в восхищении! Потом нервно так хохотнула и наконец сказала главное:
— Миша, пока ты спал, мне позвонили…
— Кто?
— Это неважно. Один человек. Но не Дождев, конечно, из него ничего даже клещами не вытянешь. Знаешь, чьи отпечатки на заточке? — Она улыбалась одними губами, при этом брови ее приподнялись, словно она и сама еще никак не могла до конца осознать то, что знала и чем собиралась поделиться.
— Не твои, — вздохнул Михаил даже с каким-то разочарованием.
Хотя ясно было, что он пытался пошутить. На самом деле он ни за что не поверил бы, что Юля способна на убийство. Да она жизнью бы своей пожертвовала, чтобы только спасти любимого. Сердце бы свое отдала трансплантологам, если его перестало биться… Какая, к черту, заточка?! Бред полнейший!
— Ты ни за что не поверишь! Даже если назовешь сотню имен из числа тех, кого мы знаем, кто находился в окружении Макса, все равно не угадаешь. Потому что этого не может быть. Это просто невероятно! В это трудно поверить! Его убила женщина, которая не могла это сделать… Не могла. Но сделала. Получается, что у нее были к нему более сильные чувства… А я… я ничего не видела, не замечала.
— Кто это?
— Тамара Савушкина.
Вот только теперь непроницаемость лица Михаила как водой смыло. Он поднялся, оторвавшись от мягких подушек, и теперь смотрел на Юлию с выражением полного недоумения.
— Да это полный бред! Чушь собачья! Тамара? Да зачем ей это?
— Ты у меня спрашиваешь? Видимо, была какая-то причина, мощнейший мотив. Но не ревность, это уж точно, как если бы это произошло со мной.
— Но какой мотив мог быть у нее? Что такого он мог ей сделать, какую боль причинить, что она набросилась на него с заточкой?
— Не знаю… Может, это связано с деньгами? Он не поделился с ней гонораром или же, во что я тоже, конечно, не верю, Макс оказался свидетелем какого-то страшного преступления, которое совершила Тамара. Может, она помогла кому-то уйти на тот свет, ну, эвтаназия, к примеру… Миша, я же просто озвучиваю первое, что приходит в голову! Или же она хотела убить Закатову… — Так уж получилось, что, произнося ненавистную ей фамилию соперницы, Юлия даже голос понизила. — Хотя здесь с мотивом было бы еще сложнее. Если, конечно, не выяснится, что они родственницы или вообще — мать или дочь!
И тут Смушкин вдруг расхохотался. Неуместно, громко, истерично! Отчего-то прыснула и сама Юлия.
— Я дура, да? Мне бы плакать, истерить, а я улыбаюсь… Может, так сходят с ума?
