#черная_полка полностью

Так и просидели до вечера, дуясь друг на друга и совершая редкие пробежки к холодильнику.

Инга задремала. Ей успел присниться поезд – метались тени, стучали колеса, какие-то люди проходили мимо, двое из них остановились над ней, и один прошептал: «Это она?» Ей хотелось вскочить, открыть глаза, но мучительная тяжесть, точно наркоз, держала ее в плену. Поезд издал длинный гудок, постепенно переходящий в звон. И она плавно поднялась из глубины сна на поверхность. Звонили в дверь. Катькины подружки, решила Инга и перевернулась на другой бок. Звонок повторился. Вместо того чтобы открыть, Катя прошлепала в ванную.

– Это к тебе. Я никого не жду, – бахнула дверью, включила воду.

За дверью стоял Олег.

– На военное положение перешла? Дверь по особому звонку открываешь? Да-а, видок у тебя, – оценил он бесформенные штаны и растянутую майку Инги. Сам же, несмотря на похмелье, был свеж, выбрит и одет как для свидания.

– Ты куда такой нарядный?

– Закатная фотосъемка. Я к тебе на минутку.

– Свадьбы, бармицвы, похороны?

Штейн по-хозяйски прошел в ее комнату.

– Я знаю, куда мы с тобой пойдем, не дрейфь. В «Вышивку и рукоделие». Обрушим репутации розовых мохеровых кофточек. Не, я серьезно – там же одни добрые женщины с пяльцами. Не выгонят же?

– Добрые? Вязаные кофточки – это отдельная субкультура. Как готы. Опутают нас, как шелкопряды…

– Как ты сказала? Шелкобля?…

– Пряды, балбес! – Инга засмеялась. – Нет, я с наймом завязала. Лучше стрингером, но независимым.

– Не возражаешь? – Олег взял ее ноут. Инга жестом показала: тебе все можно. – Покажу тебе кое-что.

Инга села рядом. На экране было открыто сразу несколько страниц.

– Можно видеоблог замутить. – Штейн листа л страницы. – Ты баба эффектная, я талантливый. Одинаково хорошо снимаю и фото, и видео, монтажную программу раз плюнуть освоить, даже тебе. Сейчас новые появились – космос! Вот, например…

Снизу всплыло рекламное окошко:

Инга закрыла окошко. Она без интереса смотрела в компьютер.

– Давай! – Штейн хлопнул Ингу по плечу. – «Бывшая королева глянца рассказывает: дьявол больше не носит «Прада». Представляешь, сколько козлов набежит? Рекламу пустим. И месть, и бабло в одном флаконе.

Снизу опять всплыло окошко:

Инга раздраженно кликнула на крестик.

– Не знаю, надо думать.

Опять тренькнул компьютер.

– Вот черт! Как будто следит за нами! – Она навела мышку, подумала и на всякий случай отправила линк в закладки.

– Это правильно! – одобрил Штейн. – Авось пригодится.

На кухне Катька врубила телевизор на полную мощность, перебрала несколько каналов, натыкаясь на рекламные ролики, остановилась на новостях.

– Тихо! – Инга нахмурилась.

– «… году жизни скончался заслуженный педагог, профессор Московского государственного университета, журналист, драматург, писатель и ведущий программы «Культурология» Александр Витальевич Волохов. Вклад…» – Катя переключила канал.

Инга выскочила из комнаты.

– Катя, оставь новости!

– Ой, да сколько хочешь. Привет, Олег Аркадьевич, – небрежно сказала Катя, откусывая сморщенное кривое яблоко. – С ужином у нас напряг, угостить нечем, хозяйство в упадке, сами видите.

– «… вашему вниманию фрагмент последнего интервью мастера, которое он дал незадолго до своей кончины».

Инга замерла перед экраном.

Как это нелепо – узнать о смерти друга из новостей.

Сдержанно улыбаясь, на нее смотрел Александр Витальевич. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, обыкновенно, слегка небрежно, вот улыбнулся чуть доверительнее. У Инги выступили слезы – до того это была знакомая и не предназначенная для широкой публики улыбка.

– Вы профессор, писатель, драматург, сценарист, телеведущий, киновед. А сами кем себя считаете в первую очередь? – Внизу бежала строка: «фрагмент интервью предоставлен Starjest.com.

– А это зависит от того, в какой момент вы спросите. Когда пишу эссе – писатель. Когда пьесу – драматург. И тот и другой ненавидят критиков. Но когда я пишу рецензию – я превращаюсь в того самого презренного и беспощадного критика! Словно сам с собой в шахматы играю.

Инга провалилась в картинку, пожирая глазами детали. Интервью проходило у Волохова дома. Над диваном висел любимый натюрморт Зверева, на столе – стеклянное пресс-папье работы Пола Стэнкарда с замурованными ромашками, лютиками, маками и пчелами.

– Там, в пресс-папье, будто застывшее лето, его Волохов называл CarpeDiem, – зачем-то объяснила она подошедшему Штейну.

– Вот же черт, – тихо выругался он. – А был такой живчик, несмотря на возраст. Ему ведь уже за восемьдесят перевалило?