Черная полка полностью

Так и просидели до вечера, дуясь друг на друга и совершая редкие пробежки к холодильнику.

Инга задремала. Ей успел присниться поезд — метались тени, стучали колеса, какие-то люди проходили мимо, двое из них остановились над ней, и один прошептал: «Это она?» Ей хотелось вскочить, открыть глаза, но мучительная тяжесть, точно наркоз, держала ее в плену. Поезд издал длинный гудок, постепенно переходящий в звон. И она плавно поднялась из глубины сна на поверхность. Звонили в дверь. Катькины подружки, решила Инга и перевернулась на другой бок. Звонок повторился. Вместо того чтобы открыть, Катя прошлепала в ванную.

— Это к тебе. Я никого не жду, — бахнула дверью, включила воду.

За дверью стоял Олег.

— На военное положение перешла? Дверь по особому звонку открываешь? Да-а, видок у тебя, — оценил он бесформенные штаны и растянутую майку Инги. Сам же, несмотря на похмелье, был свеж, выбрит и одет как для свидания.

— Ты куда такой нарядный?

— Закатная фотосъемка. Я к тебе на минутку.

— Свадьбы, бармицвы, похороны?

Штейн по-хозяйски прошел в ее комнату.

— Я знаю, куда мы с тобой пойдем, не дрейфь. В «Вышивку и рукоделие». Обрушим репутации розовых мохеровых кофточек. Не, я серьезно — там же одни добрые женщины с пяльцами. Не выгонят же?

— Добрые? Вязаные кофточки — это отдельная субкультура. Как готы. Опутают нас, как шелкопряды…

— Как ты сказала? Шелкобля?…

— Пряды, балбес! — Инга засмеялась. — Нет, я с наймом завязала. Лучше стрингером, но независимым.

— Не возражаешь? — Олег взял ее ноут. Инга жестом показала: тебе все можно. — Покажу тебе кое-что.

Инга села рядом. На экране было открыто сразу несколько страниц.

— Можно видеоблог замутить. — Штейн листа л страницы. — Ты баба эффектная, я талантливый. Одинаково хорошо снимаю и фото, и видео, монтажную программу раз плюнуть освоить, даже тебе. Сейчас новые появились — космос! Вот, например…

Снизу всплыло рекламное окошко:

Инга закрыла окошко. Она без интереса смотрела в компьютер.

— Давай! — Штейн хлопнул Ингу по плечу. — «Бывшая королева глянца рассказывает: дьявол больше не носит „Прада“». Представляешь, сколько козлов набежит? Рекламу пустим. И месть, и бабло в одном флаконе.

Снизу опять всплыло окошко:

Инга раздраженно кликнула на крестик.

— Не знаю, надо думать.

Опять тренькнул компьютер.

— Вот черт! Как будто следит за нами! — Она навела мышку, подумала и на всякий случай отправила линк в закладки.

— Это правильно! — одобрил Штейн. — Авось пригодится.

На кухне Катька врубила телевизор на полную мощность, перебрала несколько каналов, натыкаясь на рекламные ролики, остановилась на новостях.

— Тихо! — Инга нахмурилась.

— «… году жизни скончался заслуженный педагог, профессор Московского государственного университета, журналист, драматург, писатель и ведущий программы „Культурология“ Александр Витальевич Волохов. Вклад…» — Катя переключила канал.

Инга выскочила из комнаты.

— Катя, оставь новости!

— Ой, да сколько хочешь. Привет, Олег Аркадьевич, — небрежно сказала Катя, откусывая сморщенное кривое яблоко. — С ужином у нас напряг, угостить нечем, хозяйство в упадке, сами видите.

— «… вашему вниманию фрагмент последнего интервью мастера, которое он дал незадолго до своей кончины».

Инга замерла перед экраном.

Как это нелепо — узнать о смерти друга из новостей.

Сдержанно улыбаясь, на нее смотрел Александр Витальевич. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, обыкновенно, слегка небрежно, вот улыбнулся чуть доверительнее. У Инги выступили слезы — до того это была знакомая и не предназначенная для широкой публики улыбка.

— Вы профессор, писатель, драматург, сценарист, телеведущий, киновед. А сами кем себя считаете в первую очередь? — Внизу бежала строка: «фрагмент интервью предоставлен Starjest.com».

— А это зависит от того, в какой момент вы спросите. Когда пишу эссе — писатель. Когда пьесу — драматург. И тот и другой ненавидят критиков. Но когда я пишу рецензию — я превращаюсь в того самого презренного и беспощадного критика! Словно сам с собой в шахматы играю.

Инга провалилась в картинку, пожирая глазами детали. Интервью проходило у Волохова дома. Над диваном висел любимый натюрморт Зверева, на столе — стеклянное пресс-папье работы Пола Стэнкарда с замурованными ромашками, лютиками, маками и пчелами.

— Там, в пресс-папье, будто застывшее лето, его Волохов называл CarpeDiem, — зачем-то объяснила она подошедшему Штейну.

— Вот же черт, — тихо выругался он. — А был такой живчик, несмотря на возраст. Ему ведь уже за восемьдесят перевалило?