Николай Иванович пристально смотрел на меня. Его взгляд словно пронизывал меня насквозь. Я не выдержал и отвёл глаза. Майор достал из своей папки опломбированный полиэтиленовый пакет. В нём лежала та самая бечёвка, с помощью которой я охотился в лесу. Откуда она у него? Я же выбросил её в мусорку в самый первый день своего пребывания в больнице.
– Узнаёшь? – спросил следователь.
Я помотал головой.
– Твоя, твоя. Не отпирайся.
Он достал новый листок бумаги.
– Так вот, наши эксперты установили, что именно этой верёвочкой были задушены Вишняков и Попов.
В моих глазах потемнело. В коленях появилась дрожь.
– Послушайте, – возмутился я. – Что вы хотите этим сказать? В чём ёы хотите меня обвинить?
Я постарался придать своему голосу грозные нотки, но не смог. Мой голос предательски сел, и в нём больше звучало паники, чем угрозы. В глазах майора появилась насмешка.
– Обвинение тебе предъявят потом, – спокойно произнёс он. – А сейчас мы осмотрим твой рюкзак, который лежит у тебя под кроватью. Мы к нему не прикасались и ничего подкинуть туда не могли. Понятые это видели.
Следователь кивнул на врача и медсестру. Я растерянно посмотрел на них. В их глазах явственно читался страх. Я нервно сглотнул слюну.
В этот момент в палату вбежала моя мать.
– Ну, что же ты не идёшь? – обратилась она ко мне. – Поезд уже скоро… А, здравствуйте, Николай Иванович! А я думаю, чего это он всё не выходит? Термос принесли? Вот спасибо. Я про него совсем и забыла.
Ответом ей была напряжённая тишина. Мать оглядела всех, кто находился в палате. На её лице появилось беспокойство.
– Что здесь происходит? – с волнением спросила она.
– Здесь происходит обыск, – кряхтя, ответил майор, вытаскивая из-под кровати мой рюкзак.
Мать недоумённо посмотрела на него.
– Что случилось? Дима, объясни, что им от тебя надо?
Следователь тем временем вывалил содержимое рюкзака на покрывало. Его внимание сразу же привлёк внушительный бумажный свёрток. Он взял его в руки и развернул. Виктор Михайлович изумлённо присвистнул. Моя мать громко ахнула:
– Дима, откуда у тебя этот самородок?
Я обречённо закрыл лицо руками.
– Гражданин Лю Ку Тан, – сурово обратился ко мне Николай Иванович. – вы обвиняетесь в убийстве пятерых своих товарищей. Вот постановление о вашем аресте. Ознакомьтесь.
Я дрожащими руками взял протянутую мне бумагу и попытался прочесть. Но буквы беспорядочно запрыгали у меня перед глазами.
– Игра закончена, Дима, – мягко добавил следователь…
Тяжёлая дверь тюремной камеры с лязгом захлопнулась, окончательно изолировав меня от остального мира. А может, наоборот, остальной мир от меня? Не знаю. Я чувствовал себя бесконечно несчастным и одиноким, и отчаянно метался в поисках ответа на вопрос: что со мной произошло? Как меня, совершенно нормального, вроде бы, человека, вдруг угораздило превратиться в убийцу? Что это, бессмысленная случайность или апогей законов моей души?
Раскаяние! Религия представляет его как проявление силы духа, а житейство, наоборот, как результат осознания своей слабости. Так что же это всё-таки такое, благо или вред? И не есть ли оно просто следствие душевного авитаминоза, то-есть душевного голода, достигшего своей максимальной силы? Стоит ли им мучиться, или следует просто покориться ему, как неотъемлемой данности?
Когда всё это началось? Когда я впал в тот самый бред, коим сейчас горько каюсь? В тот момент, когда увидел золотой самородок в руках Вишнякова, или всё же значительно раньше? Наверное, всё-таки, второе.
Будучи ребёнком, я совершенно не задумывался о несправедливости, царящей в этом мире. Но постепенно, с возрастом, я стал всё острее и острее реагировать на окружавшее меня неравенство. Во мне стала развиваться лютая ненависть ко всем тем, кого принято называть баловнями судьбы: к своим ровесникам, не сделавшим ровным счётом ничего для приобретения достатка, в котором я видел главное жизненное счастье, а лишь просто унаследовавшим его от своих родителей. Терпеть их снобизм, высокомерие, откровенную снисходительность, а то и просто ничем не прикрытое пренебрежение было невыносимо. И тогда я решил, что сделаю всё, что смогу, дабы подняться выше их уровня. Я был готов расшибиться в лепёшку, лишь бы испытать тот краткий миг торжества, когда ты с высоты своего положения насмешливо смотришь на того, кто когда-то считал тебя ничтожеством по сравнению с собой. Я откровенно завидовал тем ребятам, для кого жизненное счастье заключалось не в материальных возможностях, а в чём-то другом. Но я был не такой. Я не мог жить так, как они. У меня был не тот менталитет личности. В этом, наверное, и заключается моя главная беда.
