— Как это — осужден условно? — рассуждал Веня злобно. — Преступление совершил не условно, голову мою об станок разбил не условно и повыбивал совсем не условные зубы, а мои собственные. Вот теперь у меня зубы условные — железные. А он, гад, условно осужденный…
— Вся закавыка в том, что ты был пьяный. Если бы трезвый, тогда бы ему не условно дали, — говорил бывший юрист Малый.
На завтрак привозили неизменную «шрапнель» — перловую кашу с рыбой жареной или консервированной, масло, чай, иногда вареные яйца, наесться можно. Матвей вообще был неприхотлив в еде и считал, что кормят сносно. И обед тоже неплохой, хотя и простой, без разносолов, правда. Зато ужин — неизменная молочная болтушка — оставлял желать лучшего. Тем более что на третьи сутки на Матвея напал «едун», обычная штука, и он готов был выть от голода.
Во время сухого запоя алкаш не чувствует голода, он только «загрызает». Организм переходит на питание сивухой, но там лишь голые калории, а белков нет и жиров тоже, вот и опустошаются резервы, запасы организма, иногда алкаш совсем высыхает. Потом, после выхода из штопора и нормализации, да еще на подпитке витаминами, организм начинает спешно пополнять опустошенные депо. Вот тут-то на вялого до сих пор и безразличного к еде алкаша нападает «едун». Он мечется, как голодный волк, высматривая, чего бы урвать. Предвидя это, Матвей запасся кое-чем еще с тех первых дней в наблюдательной палате, когда ничего не хотелось есть, — яйцами, маслом, хлебом — и хранил это в холодильнике. Но запас оказался съеденным в первый же холодный день, а «едун» продолжал одолевать. Выручил староста Миша, подкармливая его из своего мешочка, пока Матвей не наладил связь кое с кем из знакомых на воле, — тоже проблема, звонить алкашам не разрешают, вдруг начнет жаловаться или попросит привезти поллитру. А в письме не напишешь ничего об том — проверят и вычеркнут. Но Матвей написал обтекаемое письмо, и ему привезли бритву, туалетные принадлежности, сигарет, продуктов, денег. Нет, не друзья по бутылке, а другие, которые с Матвеем ни разу-то и не выпили, относились с сочувствием к его «залетам» и горькой беде и всегда готовы были выручить. Один из них, Саша Доценко, и прилетел на своих «Жигулях» — сам давно бросил пить и другим не советовал. А зарок дал, когда начал воевать за правду и вдруг обнаружил, что обложен: шагни не туда — и загремишь. Вот он и понял, что самое верное, на чем его могут подловить, — бутылка. От нее отказался, заодно от курева и даже от баб. «У меня растут крылышки», — говорил печально.
А к собутыльникам Матвей и сам не обратился бы: где их найдешь, шарахаются по шалманам, сами сшибают копейки и крутятся в штопоре.
Это было на седьмые или восьмые сутки его пребывания в нарко. Они сидели вместе с Мишей в пустой палате (контингент смотрел футбол или хоккей), между ними на койке лежал большой пакет с продуктами.
— Угощайся, — пододвинул он пакет Мише.
— Потом, — махнул тот, не отводя глаз от денег, зажатых в руке Матвея. Они посмотрели друг другу в глаза и все поняли.
— А как? — Матвей протянул ему пятерку.
— Сделаем, — Миша заковылял на костылях к выходу. В этом деле самыми опасными для них были не медсестры, не мордовороты, не персонал, которые могли заметить, а могли не заметить — тут уж от твоего искусства зависит, а собратья-алкаши. Доверься не тому, а он, слабая душонка, и побежит с доносом, заслуживая себе отнюдь не условное досрочное освобождение.
Тогда не миновать «вертолета» и прочих репрессий.
Но Миша не зря был старостой, изучил контингент. Пришел Андрей, коренастый неразговорчивый мужик в робе, заляпанной красками, хмуро и деловито взял из тумбочки холщовую сумочку и молча вышел.
— Так в сумочке и понесет?
— Не держи нас за придурков, — усмехнулся Миша. У него было длинное лошадиное лицо с умными черными глазами под припухшими веками. — Сумочка для отвода глаз, для продуктов. — А где он возьмет? У него же тавро на куртке и штанах: «нарко». Кто ему даст?
Миша терпеливо объяснил:
— Андрей на свободном режиме, может выходить и за территорию дурдома. Тут есть один магазинчик, но без сивухи, пиво иногда завозят, только для обслуги. Могут и психам из неврологического отпустить, им дозволяется. А нам даже чая не продадут. Но подальше, за пределами, большой микрорайонный гастроном и аптека. Там Андрей и отоварится. А тавро под кожухом не видно, у него хороший кожух.
— Но медсестра на входе может ощупать! Некоторые так делают, я видел.
— Он в сугроб сунет, до вечера. А вечером раздетый выйдет, будто покурить. Раздетых не щупают.
А в обед Матвея напичкали антабусом. Раньше его выдавали в таблетках, и медсестра после приема заставляла открывать пасть: не спрятал ли под язык, за гланды. Но некоторые так наловчились прятать, что и найти было невозможно, а потом, отойдя в сторонку, выплевывали гадость. Но свои же иуды продали, и тогда метод усовершенствовали: давали препарат в толченом виде и заставляли тут же запивать. Порошок под язык не спрячешь.
Пришлось Матвею, как ни противно было, покорно проглотить зелье.
