Палаш со свистом рассёк воздух, отрубая правое плечо и руку с саблей. Чёрная кровь хлестнула на ствол дуба, забрызгала кусты и заросли. Отрубленная рука упала, сотрясаясь в конвульсиях, судорожно сжимая усыпанную самоцветами рукоять карабелы. В ночной тиши разнёсся дикий вой. Лес отозвался эхом, потом донеслось лишь ржание коня да затихающий стук копыт, и воцарилась мёртвая тишина.
Подъёмный мост с грохотом рухнул вниз. Они въехали в мрачное нутро ворот, и стук копыт по деревянному настилу гулким эхом прокатился под сводами. Яцек Дыдыньский вскинул голову. Высоко над проездом чернела каменная гербовая плита с Любичем. Она была треснута. А может, только почудилось...
Они выехали в узкий, стиснутый стенами двор сидоровского замка. В вышине сгущалась тьма. Тяжёлые грозовые тучи затянули и луну, и звёзды.
— Ох, повезло нам, пане-брат, успели-таки, — прохрипел Анзельм Нетыкса. — А не то пришлось бы в чистом поле ночь коротать.
— Отчего же?
— Пан каштелян велит ворота на засов. После заката никому в замок ходу нет.
Дыдыньский огляделся. На стенах замерли гайдуки, на башне полыхали факелы.
— Чего страшится?
— Всему своё время, пане-брат, — пропыхтел Нетыкса, слезая с коня. — Узнаешь ещё такое, что многое тебе прояснится.
Дыдыньский спрыгнул наземь. Кинул поводья пахолку.
Нетыкса, прихрамывая, заковылял впереди. Правая нога у него была деревянная. Как сам бахвалился — отхватило ядром из фальконета во время жаркой битвы.
Во время битвы, стало быть, как смекнул Дыдыньский, в одной из тех междоусобиц, что ещё несколько лет назад затевали Лигензы на Червонной Руси.
Нетыкса вдруг встал как вкопанный. Разразился бранью — деревяшка намертво застряла меж камней. Дёргал её, дёргал — без толку.
Дыдыньский наклонился, ухватил деревянную култышку, выдернул её из расселины, придержал Нетыксу.
— Оковал бы ты, ваша милость, свою деревяшку. Коли жёнка с девкой застанет — далече не ускачешь.
— Всю жизнь от неё бегал, да так и не сбёг. Хоть и на своих двоих был. Упокой, Господи, её грешную душу.
Они двинулись к лестнице.
— Жалостлив ты, пан рубака, — хмыкнул Нетыкса. — Никак и всех тех... кхе-кхе-кхе, панов-братьев жалеешь, коих порубал, а?
— Так оно и есть, — отрезал Дыдыньский. — Жалею.
— Молитвы за душу свою читаешь?
— Нет. Никогда.
— А за души тех, кого сгубил?
— Вечности бы не достало.
По каменным ступеням взошли на галерею. Перед тяжёлыми, окованными гвоздями дверями в покои каштеляна стояли два гайдука и рослый шляхтич в лисьей шапке. Пану Яцеку хватило мимолётного взгляда на прищуренный глаз, рассечённую правую бровь и шрам на лбу, чтобы признать давнего и не больно-то доброго знакомца.
— О, пан Заклика, отпетый разбойник! Челом бью!
— Дыдыньский?! — прохрипел шляхтич. — Каким ветром?
— С визитом, пане-брат, пожаловал, — встрял Нетыкса. — Гость пана каштеляна.
— Гость в дом — бес в дом, — проворчал Заклика. — Что ж, сударь, сдаётся мне, сыщем часок потолковать о старых делишках. А покуда саблю сдай, коли к каштеляну идёшь.
Дыдыньский замешкался, но Нетыкса положил руку ему на плечо.
— Таков уж у нас обычай нынче. Кто к каштеляну с делом — оружие оставляет.
Дыдыньский отстегнул с перевязи свою чёрную серпентину[4] и протянул Заклике.
— Та самая? — процедил Заклика с угрозой.
— К шраму приложи, коли запамятовал.
Заклика сплюнул. Махнул гайдукам, и те распахнули двери.
Миновали прихожую. Нетыкса провёл Дыдыньского в просторный зал. Царил полумрак, лишь в огромном очаге трещал огонь да на столе чадили три свечи в золотом подсвечнике, изукрашенном резными конями и рыцарями. Подле лежали старые бумаги — пожелтевшие, сложенные в несколько раз письма.
— Рад видеть, премного рад видеть вашу милость!
Януш Лигенза, каштелян галицкий, шествовал к ним с распростёртыми объятиями. Дыдыньский приметил его высокий лоб, пронзительные глаза, окладистую белую бороду и роскошную делию с горностаевым воротом. Он заключил Дыдыньского в объятия и расцеловал в обе щеки.
— Прошу садиться, ваша милость, — указал на обитый кожей стул. Кивнул Нетыксе, тот налил из кувшина вина в хрустальный кубок и поставил перед гостем.
— Верно, уже свиделся, пан Яцек, с Закликой, — молвил каштелян. — Да не тревожься о нём — Заклика клинок обнажает токмо с моего соизволения. Покуда долги не воздаст, висит на рукаве моей делии. Вот здесь. — Каштелян указал унизанной перстнями дланью на оторочённый мехом рукав. — За твоё здоровье. — Воздел кубок. — За встречу. И за добрую сделку.
Выпили. Токайское было отменным, видать из погребов каштеляна. А может, всё же из подвалов Боратынских, чей замок Лигенза разграбил по весне, когда спорили за Журавицу?
— О чём же нам сделку вершить, ваша милость? О Заклике? Не стоит он того, чтобы меня сюда вызывать. О набеге?
Каштелян опустился в кресло. Впился в Дыдыньского острым, хитрым взором.
— А как мыслишь, чего бы я мог желать от первейшего рубаки во всём Русском воеводстве? Не для пустых речей я тебя звал. Есть для тебя дело. Знатное дело.
— Какое же?
Каштелян с Нетыксой обменялись взглядами. Лигенза опустил глаза.