«Черная шкатулка». Это книга лирических стихов, написанных в виде подписей к фотографиям. В этом ярком антивоенном произведении писатель щедро использует весь арсенал своих средств выразительности: безграничную и несколько наивную фантазию мира детей и тесно связанный с ней мягкий эмоциональный лиризм, остроту и страстность политической поэзии, умение подмечать мелкие детали человеческой повседневности и богатейшую сюжетную изобретательность. Добавим к этому, что «Черная шкатулка» не могла бы увидеть света без тех фотографий, которые помещены на страницах книги. Вместе со стихами Людвика Ашкенази эти снимки, принадлежащие крупнейшим чехословацким фотографам, образуют единое органичное целое.
Однажды я встретил худенькую, темноволосую девушку.
Я знаю ее давно, она выглядит, точно мудрая ирландская колли.
В руках она держала черную шкатулку, перевязанную тесемкой.
— Вместо сумочки я ношу с собой весь свет, — сказала она.
И пояснила: — Это мой конек. У каждого из нас свой конек…
Я пригласил ее в кафе высоко над Прагой,
и там она раскрыла черную шкатулку.
В ней оказались фотографии. Ничего, кроме фотографий.
Женщина, и стена, и негритянская мадонна.
Еврей, выбирающийся из люка на варшавскую мостовую.
И немец, который чистит пулемет.
И старичок-китаец, который впервые в жизни едет поездом.
И дети.
Это было через неделю после того, как человек впервые преодолел земное притяжение,
а другой в это время, осторожно нащупывая дорогу,
спускался в глубины ядра.
Искусственная плазма еще не была получена,
но, напрягшись, человеческое ухо могло услышать,
как протекают струйки влаги, питающие корни жизни.
Над головой у нас был пестрый зонтик, защищающий от солнца,
под нами — Прага, тонущая в его лучах.
А черную шкатулку доверху заполняли лица.
Лицо за лицом, и все смотрели прямо в глаза.
То были лица наших братьев, наших товарищей.
Лица, увековеченные светом и вместе с тем пронизанные тьмой,
лица с глазами, распахнутыми настежь, точно окно, за которым кто-то умер,
с опущенными уголками рта, с морщиной,
не желающей смиряться,
лики святых, наемников, замученных, тюремщиков,
судьбы в потоке света и тени,
черно-белые баллады.
— Как страшно, — сказал я девушке, — кричат эти глаза!
Как страшно, — сказал я ей, — что их уста молчат…
— Возьмите их к себе, — сказала девушка, —
возьмите их к себе, они и так без крова,
растопите печку — или у вас центральное отопление? —
и разговаривайте с ними ночью, только, ради бога, тихо,
они не переносят шума.
— Я должен перекричать канонаду! — сказал я ей. —
На земле все время не стихает стрельба…
— Что ж, делайте, как знаете, — ответила девушка, поднялась и ушла,
сама точно баллада, вся в черном и белом.
Единственная из шкатулки, которая могла уйти
и не осталась у меня.
Человек родился и сразу —
в крик.
Никто его не понимает,
но все ему рады.
— А вот и я! — кричит человек.
Я жить пришел!
Я, случайно, не ошибся адресом?
Родился у добрых людей?
В удачном веке?
Вы, между прочим, не воюете?
И отменили рабство?
Цвет моей кожи
вас устраивает?
Анкетные данные
подходят?
Дышать позволите?
И на том спасибо.
Доброе утро, сыночек! Сейчас мы раздвинем занавески
и пустим к тебе в комнату солнышко.
Сегодня хороший день. Пасмурную погоду обещают к вечеру,
переменную облачность — завтра к утру. Мощный циклон,
возникший над Гибридами,
на этот раз пройдет стороной.
На столе тебя ждет желтый букетик и каша из «геркулеса».
Твой друг Петрушка уже завтракает.
Солнечный зайчик будет на том же углу стола, что и вчера.
К сожалению, как и вчера, его нельзя будет поймать.
Вон то круглое красное блестящее называется помидор.
Этого ты еще не знаешь, правда?
Вон то круглое синее блестящее называется глобус.
И этого ты еще не знаешь, верно?
Ну, вставай!
Целый год должен пройти,
целый год,
пока человек обнаружит,
что сеть — это не то, что земля или небо,
что ее придумали, сплели из тонкой бечевы
и повесили на двух крючках.
Боже мой, подумаешь!
Однажды человек сбросит свою первую решетку
и раскорячит ножки, улыбаясь от уха к уху
и ни за что не держась…
С этого дня мама начнет за него бояться.
И уже больше никогда не перестанет…
Самое ужасное, пани, когда дети
начинают спрашивать,
самое ужасное, когда дети
спрашивают:
почему, и что, и когда, и кто?
И опять — почему?
Самое ужасное, когда они уставятся на вас
своими чистыми глазами, пани,
черными, или зелеными с точечкой,
или синими — такими синими,
что впору захлебнуться.
И глядят на вас снизу вверх.
И все они родились до войны, пани,
в войну, пани,
или после войны.
Как мне хочется поговорить с тобою, Рыбка.
Можно, я буду называть тебя Рыбочкой, да?
Вот и славно, моя Рыбка.
Я так хочу поговорить с тобою, Рыбка…
Как мне хочется услышать, когда ты уже скажешь:
трава, вода, лепешка…
А я спрошу тебя, Рыбочка: «Кем ты станешь?» Спрошу:
«Кто ты? Кто ты, мой неизвестный, мой гость, моя радость?»
Неужели ты станешь обыкновенным мужичищей,
от которого разит войною, злобой и рисовой водкой?
Казармами для резервистов? Выплюнутой кровью?
Неужели наступит время, и ты тоже кому-нибудь скажешь
испитым сиплым голосом: — А ну катись, ублюдок, пока не выбил зубы!..
Кто ты, Рыбка? Немая золотая рыбка,
которая с меня не сводит раскосых глаз моей любви?
В один прекрасный день человек узнаёт, что он
представляет поколение. Начинает носить ковбойку или
«конский хвост», или томик Рембо, или золотой крестик,
или шляпу с широкой лентой, или гитару и кеды.
Отец нас не понимает, он — другого поколения.
Отец считает, что надо рано ложиться
и вовремя вставать.
Кто раньше встает, больше берет.
В знании — сила.
Без труда не вытащишь и рыбку из пруда.
Любовь зла…
От добра добра не ищут…
