Минут через десять он съезжал с шоссе на проселочную дорогу. Проехав но ней немного дальше, мы останавливались под огненным деревом[25]. Я была в восторге от его ярких пламенеющих цветов и длинных черных стручков, которые, если их потрясти, грохотали, как трещотки. Однажды я привезла такой стручок домой и отдала Джо. Он был очень доволен. «Где ты его взяла?» — спросил он. Я тут же что–то придумала. (К тому времени я уже очень хорошо научилась выдумывать.) Под этим деревом никогда никого не было. По основному шоссе изредка проезжали машины, но сюда никто не сворачивал, а даже если бы кто–то проехал мимо, наша машина была надежно спрятана в густой высокой траве. Можно было откинуть заднее сиденье и устроиться на нем, тогда, если доктор Эммануэль Родригес был сверху, он мог следить за дорогой через заднее стекло. Обычно мы оставались в машине, но потом, если мне нужно было привести себя в порядок, я углублялась в заросли, где было темное, скрытое от посторонних взглядов местечко под деревьями с переплетенными кронами, рядом с которыми протекал ручей. Однажды я заметила на другом берегу ручья, на камнях, чью–то разложенную для просушки одежду.
На обратном пути доктор Родригес обычно выглядел каким–то отстраненным, и я гадала, о чем он думает. Он смотрел на дорогу невидящим взглядом, и было понятно, что мысли его витают где–то далеко.
Однажды я поинтересовалась:
— А когда именно вы поняли, что хотите меня?
— Я знал, что буду с тобой, в первый же миг, когда увидел тебя в Лавентиле. Мужчине достаточно одного взгляда, чтобы понять — вот с этой женщиной я буду спать.
— Даже несмотря на то что я была больна?
— Да, — подтвердил он. — Даже несмотря на то что ты была больна.
В другой раз я спросила:
— А английские девушки красивые?
— Красивые, только они не понимают Тринидад. Когда в Англии начинаешь кому–нибудь рассказывать о Тринидаде, никто толком не знает, где это.
— Вам никогда не хотелось жить в Англии?
— Нет. Там слишком холодно, и сыро, и постоянно идет дождь. А зимой так холодно, что можно увидеть собственное дыхание.
— Тетя Сула говорит точно так же. — Потом я вдруг спросила: — А снег можно есть?
Он засмеялся.
— Думаю, что можно, но я никогда не пробовал.
Доктор всегда останавливал машину в начале улицы, я выходила и медленно шла пешком, как будто возвращалась из церкви. Правда, однажды мы увидели Джо, который шел по улице вместе со своим приятелем из соседнего дома и мистером Скоттом, его отцом. Доктор Эммануэль Родригес быстро проговорил: «Молчи, не говори ни слова», затем притормозил возле них и высунулся в окно.
— Добрый вечер, доктор Родригес, — поздоровался высокий светловолосый мужчина. — А мы как раз провожаем домой вашего сына. Мы полдня играли в скрабл, и он разбил нас в пух и в прах.
— Отлично. Как приятно это слышать. Давай, Джо, залезай. — Джо обежал вокруг машины и забрался на заднее сиденье. Доктор продолжал: — А я сегодня работаю таксистом. Увидел по дороге Селию, она шла из церкви. — Я улыбнулась мистеру Скотту, но он как–то странно на меня покосился.
На следующее утро у меня было плохое настроение. Весь день я бродила по дому с хмурым видом и почти не разговаривала, но никто, даже Вильям, не обращали внимания.
Ночью, уже после близости, я села и прислонилась к стене. По комнате летал светлячок, крошечный желтый огонек то вспыхивал, то гас.
— Что случилось, Селия?
— У меня сегодня день рождения. И в первый раз это был обычный день, похожий на все остальные.
Доктор Эммануэль Родригес погладил меня по щеке.
— Почему же ты раньше не сказала, глупышка? — спросил он, спрыгивая с кровати и начиная одеваться. Я решила, что он рассердился и уходит, но он сказал: — Одевайся, поедем в одно местечко.
— Куда? Уже поздно. И потом, что вы скажете мадам?
— А это уже не твоя забота.
— Но нас могут увидеть.
— Не спорь со мной.
И вот мы уже летим вверх по Сэддл–Роад, окна нараспашку, ветер трепет мне волосы, и я до сих пор не имею представления, куда мы направляемся. На улицах почти не было машин и, если не считать собачьего лая, было очень тихо. Мы проехали до конца извилистой дороги, которая вела от Лонг–Сёркл–Роад, мимо маленьких уютных домиков в долине, мимо высоких мощных деревьев и густых зарослей, покрывавших холм, а я все еще не знала, куда мы едем, но мне уже было все равно. Когда дорога круто пошла вверх, я немного испугалась — сможем ли мы одолеть такой подъем, но вскоре мы уже были на вершине, доктор остановил машину и выключил мотор.
— Не оглядывайся, — предупредил он. — Можешь смотреть только себе под ноги.
Освещая дорогу фонариком, без которого можно было обойтись — так ярко светила луна, доктор Эммануэль Родригес взял меня за руку, помог перебраться через каменный парапет и осторожно повел вверх по узкой тропинке. Мы прошли по траве. Потом остановились. У меня появилось ощущение, что мы стоим на самом краю чего–то — чего–то огромного. Дул прохладный, как на Рождество, ветер. Крепко обняв меня за плечи, он сказал:
— Теперь смотри.
