— Чем ему можно помочь, Гера Яновна?
Ответ провалился, а может быть, его и не было.
Внутри будто варят металл раскалённый, он переливается но кишкам, отчего они становятся обжигающе тяжёлыми. «Их надо залить водой! Надо залить!» На этом нестерпимом желании зэк выдавил из себя единственное слово:
— Пи-и-и-ть…
— Помочите ему губы, Лена. Только губы.
Жар стал ещё более нестерпим, а вода на губах — как предчувствие близкой реки, до которой ему не дотянуться. Это и не жизнь и не смерть, он — между ними в пламени пылающего духа…
На шестой день Вадим понял, что сгниёт, что просто ворует время для продолжения страданий, и ему никогда не выпутаться из этой вонючей боли. Он видел, как санитары зажимают носы, проходя мимо его конки, и тогда он сам начинал чувствовать приторно смердящий запах гнилого мяса. Только девчонка, та самая дочь белогвардейского генерала, за которую они с Очаевым затеяли драку в тюремной бане, продолжала делать перевязки, улыбаться сквозь прозрачные слезы. Упоров лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к никудышной жизни собственных внутренностей. Время казалось таким безнадёжным и подходящим для забытья, из которого не будет возврата…
Маленький горбач с квадратной головой, вросшей в прямые костлявые плечи, приподнял простыню, пропитанную гноем, и, тут же уронив её, спросил у заплаканной сестры:
— Чем может быть полезен вашему несчастью доктор Зак, красавица?
— Мне? — Елена Донскова концом косынки промокнула слезы. — Мне не нужна ваша помощь, доктор, речь идёт вот об этом человеке. Понимаете…
— Понимаю, — грустно перебил её горбун, — вам он очень дорог. Я это вижу, Леночка. Но, увы, он уйдёт не в свой день…
Доктор вздохнул ещё раз и ещё раз приподнял над больным простыню:
— Сильное сердце. Все будет мучительно долго…
Бешеный лай собак, каким они обычно встречают этап, разбудил всю зону.
— Кто-то бежать надумал, — зевнул зэк, у которого в Афинах была богатая тётка с вызывающе нескромным именем Глория.
— С Кручёного только за пулей бегать, — возразил лишившийся правой ноги зэк. — Верно говорю, Вадим.
Упоров промолчал, прикидываясь спящим.
— Значит, этап пришёл, — не унимался грек.
— Вроде бы иностранец, а глупее русского. Ночь! Какие этапы?!
— Все-то ты знаешь, тебе бы Хрущёвым работать.
— Посидишь с моё…
— Мне своего хватает: начать да кончить…
— То-то я смотрю: не успел в зону явиться, сразу в больничку устроился. Косишь!
Грек смешался, косо взглянув в сторону Упорова, ответил угрожающе тихо:
— Ты что, больше доктора волокешь?
Собаки лают без передышки, нагнетая тревогу яростью охрипших голосов. Он всё-таки уснул. Неожиданно для себя. Вроде бы ждал, чем ответит безногий, и вдруг провалился в тёплое вязкое болото сна. Когда открыл глаза, увидел над собой взволнованное лицо медицинской сестры Донсковой.
Она говорит срывающимся на шёпот голосом:
— Спецэтап. Очень серьёзно.
Вадим перестаёт ей улыбаться. Сна — нет. Есть страх, прогнавший болотистое тепло вместе с забытыми сновидениями. Он закрывает глаза, чтобы пересилить себя, и задаёт вопрос уже нормальным голосом:
— У вас есть предложение?
— У меня есть скальпель, на тот случай…
— Знаю. Спасибо, Лена. Держись от меня подальше.
Что тут объяснять?!
Зэк постепенно расставался со снисхождением к себе, и будущее становилось понятным, как необходимая, жестокая работа.
Сестра ещё не покинула палату, а грек приподнялся и спросил:
— Что тебе доложили, гражданин начальник?
— Сучий этап. Все педагоги со стажем, и трюмиловки не избежать.
— Во как повернулося, — прокашлялся одноногий. — До нас добрались…
В конце коридора хлопнула входная дверь, по стонущим доскам загрохотали тяжёлые шаги. Упоров сунул руку под подушку, нащупал ручку большого хирургического скальпеля, ещё подумал о сестре с холодной нежностью, как думал в побеге о погибшем товарище.
— Прошу соблюдать тишину, — голос Лены просительно вежлив.
Четверо зэков внесли окровавленное тело. Ноги раненого волочатся по доскам, оставляя тёмный след.
— Заратиади, — попросила грека сестра. — Уступите своё место.
— Почему я? Самый небритый, что ли?!
— Остальные — после операции…
— Иди ко мне, Борис.
— С тобой опасно. Лучше к безногому: места больше. Подвинься, футболист.
И опять в воздухе плавает запах крови, лёгкий, но удивительное дело — он перебивает все более сильное и гнилое. Он — над всем. Очистительно живой, волнующий, как утренняя прохлада на помойке.
Раненого положили со всей возможной осторожностью, точно он приходился близким родственником каждому из четырех носильщиков. А потом тот, кто стоял к Упорову спиной, повернулся и сказал:
— Здравствуй, Вадим! Видишь, как нас…
То был Федор Опенкин. Левая щека Федора вздулась, рукав телогрейки наискось располосован бритвой, глаза проданной хозяином собаки смотрят с грустной улыбкой.
— Здравствуй, Федор! — ответил Упоров. — Кого принёс?
— Николая Александровича. Ну, артиста. Нешто не признал?! Воров суки режут, Вадик. Как скот. Отречения не просят, режут, и все тебе тут.
— Николай Александрович жив? — Упоров не хотел знать о воровских проблемах: у него были свои, не лучше.
