Черная свеча полностью

Иногда в этом приятном домашнем тепле появлялся другой запах — холодного хлеба из холщовой котомки возвратившегося с охоты деда. Он протягивал ломоть, говорил:

— Это тебе от зайца!

Зайца ели на следующий день. Мальчик знал — едят зайца, хотя дед тайком обдирал зверька в сарае, подвесив за задние лапки к березовой жерди у потолка, на которой висели заготовленные летом веники.

Тайна жила в их взглядах за обеденным столом и во взгляде весьма довольного собой лобастого гончака Карая. Она соединяла всех, у нее был запах: тайна пахла обманом. Мальчик не знал — он маленький, и его берегут от жестокостей жизни.

Обидевшись на взрослых, Вадим относил хлеб Караю, чтобы замкнуть порочный круг. Но ночью, слушая покаянные молитвы деда, подвергался другим сомнениям: дед представлялся ему смущенным, растерянным.

Тогда становилось жалко и деда, и зайца. Прощение приходило под трогающее душу «Отче наш…»

Хорошо засыпать при молитве, приятно прощать кающихся… И все-таки, чтобы быть сытым, надо убить зайца. Чтобы стать свободным, надо убить в себе жалость или хотя бы распрощаться с ней на время.

…Задумчивая улыбка на лице бригадира окончательно вывела Шершавого из себя, он выбросил свой последний козырь:

— Ты-то, Дьяк, а?! — Капитон вытянул в сторону вора палец. — Скажи словцо за правое дело. Ведь кинет нас за всю малину враг народа и предатель социалистического отечества. Я этому Борману… — Палец уже целил в грудь Ольховского. — Ни! Ни! Ни! На самую малость не верю. Вот я такой! Работать так работать, а пить так…

— Похмеляться, — вежливо подсказал Соломон Маркович.

Зэки захохотали, но Капитона это не смутило, и он попробовал еще разок:

— Дьяк, ну ты-то что — ни нашим, ни вашим? Тебе так не годится!

Вор зевнул в лицо Шершавому, потянувшись, сказал:

— Не кудахтай, Капитоша. Моя бригада на Золотинке. Здеся свой бугор имеется…

Капитон понял — проиграл, сразу сник, потерялся, как собака под палкой, заискивающе кивнул Упорову:

— Все на вас сошлось, Вадим Сергеич. Решайте…

Бригадир развернулся к остальным зэкам, сжимая в руке кепку-восьмиклинку, поставил точку:

— Норма не отменяется. В нее не входит то, что вы намыли здесь языками! Мы решили с вами стать свободными, а не пьяными…

— Выходной обещал, Сергеич…

— Не придумывай! Кто обещал, с тем отдыхай! Ян Салич, забирай пойло. Пусть они зальют его в свою пролетарскую требуху, а нам отдадут запчасти.

— Мне нужен помощник, — Ольховский повернул к бригадиру флегматичный взгляд. — Может сойти даже Соломон Маркович…

— Слыхал?! — Упоров повернулся к Волкову, успев подумать: «Если спросит разрешение у Дьяка — прогоню!»

Но Голос тут же начал складывать бутылки в мешок, и тогда, подумав, Упоров сказал:

— Солонину тоже заберите. Мы потерпим. Запчасти должны быть отданы по списку. Пусть не мудрят, иначе ими займется Никанор Евстафьевич…

Дьяк усмехнулся, но не произнес ни слова, спрятав свое отношение к сказанному в резких складках, чуть глубже обозначившихся на лбу.

— Они знают, — Ян Салич стоял понурый, как старая, нерабочая лошадь.

Голос захлестнул петлю на горловине котомки, кинул груз за спину, успев мягко подсесть именно в тот момент, когда котомка коснулась его парусиновой куртки. А потом пошел, не оглядываясь на провожавших его тоскливыми лицами зэков. У них глаза — беспризорных детей.

Бригадир натянул кепку, голосом доезжего, подзывающего нерадивую собаку, окликнул Шершавого:

— Капитон, поди сюда!

Капитон почувствовал настроение бригадира, потому, не искушая судьбу, охотно подчинился:

— Слушаю, Сергеич!

— Видишь того каторжанина? — спросил Упоров, указывая в сторону отца Кирилла, что стоял у засохшей, потерявшей ветви и кору лиственницы.

— Проверяешь мое зрение? Вижу: скелет как скелет. Чо тут замечательного?

— Он должен иметь дело и приносить бригаде пользу.

— Научить работать дистрофика нельзя: к обеду сдохнет.

— Плохо себя знаешь, Капитон…

На том бригадир закончил, не очень вежливо, с намеком, задев Шершавого плечом, направился к отвалу.