Гнида погиб под самой надежной, но все-таки обвалившейся мерзлотой. После чего новый бугор сказал:
— Крепеж — по инструкции. Сам поленья пересчитаю. Кто скроит — тому ребра сломаю!
«Сами не побережемся, на хрена мы кому нужны?! — думает он, шагая по ледяной дороге в зону. — Им, шакалам, только золото подавай. И того мало! Еще человеку следует подползти, лизнуть хозяйский сапог. А хозяин уже решит: исправлен ты или следует исправлять далее. Любите врагов ваших…»
Бригадир скрипнул зубами.
— Колонна, стой! — поднимает руку старший лейтенант Барабулько, выполняющий обязанности начальника конвоя. До зоны остается метров сто, но там, у вахты, идет сортировка нового этапа. Это надолго. Этап начинает уплотняться, промерзшие зэки жмутся друг к другу. Скопище людей становится похожим на замерзающего монстра, сжавшегося в трясущийся клубок.
— Не раньше, не позже подвалили. Поморозят сидельцев!
Упоров, приплясывая, думает с отчаянным весельем: «Взял бы Господь, наступил, чтоб сразу — без мучений!» Поднял голову, увидел Его огромную, утыканную яркими звездами пятку. Она, круглая и плотная, мчится к земле, чтобы уничтожить все это безобразие. Только — чвак! А потом… Взлаяли псы в конце этапа. Следом раздались возмущенные голоса:
— Куды прешь?! Лучше других, что ли?!
— Эй, гражданин начальник, мы же первые стояли!
Параллельно замерзшей колонне, не снижая шага, шла еще одна — из соседней рабочей зоны.
— Шире грязь — дерьмо плывет!
— Суки ломятся! У них — свои коны с начальством.
Начальник конвоя, коротконогий капитан с вислыми заиндевелыми усами над улыбающимся ртом, остановил свой этап вровень с первым. Барабулько вытянулся и козырнул:
— Здравия желаю, товарищ капитан!
— Пропусти нас, Барабулько, — не отвечая на приветствие, сказал капитан, — в клубе — оперетта, а сколько еще здесь проторчишь — неизвестно.
Старший лейтенант неуверенно затоптался на месте. Упоров повернулся к офицерам и сказал:
— Люди замерзли, гражданин начальник. От нас порядка требуете, а сами…
— Молчать! — заорал капитан и подкатил к зэку на кривых ногах, будто на колесах. Нос — пикой над усами, глаза сверкают. — Это ты, Упоров?! Все бунтуешь, сволочь!
Но бригадир уже не видит и не слышит капитана… во втором ряду медленно, со значением повернулась в его сторону укутанная башлыком голова. Лицо находилось в полуобороте. Вадим вспомнил, чье это лицо…
— Зоха, — сказал одним дыханием Фунт, — не стоит заводиться.
Капитан проследил за взглядом Упорова, тоже о чем-то подумал или уже заранее знал, как ему поступить. Перестав ругаться, прошел вперед, махнул рукой конвоирам:
— Идите к костру! Проводники с собаками, останьтесь!
Немного погодя, когда силуэты конвоиров замаячили у большого костра, со второго ряда сучьего этапа гортанный голос произнес, убежденный — его вопрос найдет адресата:
— Ты еще жив, сын шакала?!
Вадим не оглянулся на чечена. Вопрос повис и, кажется, плавает в холодной тьме, дразня хищное любопытство холодных, злых зэков и возвращаясь к нему в уши в многократном повторении: «Ты еще жив?! Жив…»
Никанор Евстафьевич подвинул Ираклия, встал слева от Упорова, держа правую руку за бортом бушлата. Фунт наклонился, извлек из-за голенища распрямленную в кузнице скобу, а Ключик вытащил забурник. Суки тоже готовились к схватке, явно надеясь на свой перевес в силе и нахальстве. Они знали, кто стоит за их спиной, и могли себе позволить недозволенное.
— Тебе говорят, Фартовый, — голос стал жестким, — Тебе — жалкая тварь.
Вадим почти физически ощущал, как его топчет уверенный в своем превосходстве Зоха, и знал — молчание есть начало конца: ты не можешь достойно ответить на оскорбление. Ты — никто! Тебя просто нет среди этих людей, преклоняющихся перед большой силой и большой подлостью. Здесь христианские заповеди не работают. В голове — как насмешка: «Любите врагов ваших» и как приговор — «он тебя убьет…»
— …Менжанулся, гнида! Очко склеилось у комсюка! Раздвинем, как изловишься!
Это кричит тощий плюгавенький зэк с запавшими губами, в обрезанной солдатской шинели и больших калошах поверх валенок.
«Тут втемную не проканаешь. Драться надо, парень».
Он развязал веревочки на ушанке, осторожно намотал на правый кулак носовой платок. Расслабленно встряхнул плечи. И говорил без рисовки, как будто обыкновенному порчаку объяснял, кто он есть на самом деле:
— Ты — гнойное существо. Иди сюда, звериная рожа!
— Теперь он тебя заделает глухо, — прошептал без сожаления Гнус. Ответить ему не было времени, да и не хотелось.
Обнажив кинжал, Зоха поманил к себе Упорова. Кинжал был тот самый, каким он проткнул насквозь в карантинном бараке Заику. Каторжане образовали плотный круг. У него еще оставалась маленькая надежда — охрана остановит драку. Но когда Гарик Кламбоцкий сунул ему в руку скобу, Вадим оставил надежду, понял — выбирать не из чего.
