— Вы имеете в виду?.. — Она чуть повернула голову.
— Да-да, глаза и лики. Такие смиренные и в то же время одухотворенные.
Отдаленные от нас временем и такие современные.
— Вы так считаете?
— Несомненно. Как будто сам Андрей Рублев смотрит на нас из глубины времен.
— Да, пожалуй… — Она намеренно отступила на шаг, как бы невзначай наткнувшись на своего спутника. — Ой, простите!..
Сквозь тонкое платье Наталья почувствовала его горячие руки и поняла, что не ошиблась.
— Ничего-ничего, — чуть покраснел Кашинцев, — я и сам не раз, созерцая эти великие творения, ловил себя на мысли, что теряю ощущение реальности. Хотя еще не доказано, что более реально — окружающий нас жестокий, бездуховный, жадный мир или живопись, которая превращает его в нечто идеальное и возвышенное.
— Пожалуй, тут я соглашусь с вами.
Они медленно прошлись вдоль стен зала, при этом Кашинцев аккуратно придерживал ее под локоть.
— Вы знаете, Наташа, — можно я буду вас так называть?
— Разумеется.
— Вы знаете, Наташа, мне очень жаль экскурсоводов, которые вынуждены многократно повторять одни и те же зазубренные фразы перед толпами малограмотного плебса, который сюда приводят, словно стадо. Большинству из них нет никакого дела до высокого искусства. С гораздо большим удовольствием они отправились бы на вещевой рынок «Динамо» за дешевым шмотьем.
— Возможно, вы в каком-то смысле правы, но мне кажется, что это слишком жестоко.
— Что именно вы считаете жестоким? — торопливо поинтересовался Кашинцев.
— Такое отношение к людям. Не все же из них посвящают свою жизнь колготкам и колбасе.
— Наташенька, вы — идеалистка! — уверенно заявил налоговый инспектор. — Вы всю жизнь имели дело с прекрасным, в ваш круг общения, очевидно, входили люди просвещенные, интеллигентные… А реальность, увы, столь низменна, что лишь общение с высоким искусством может спасти от ожесточения души.
— Может быть, и эти люди, — Наталья выразительно посмотрела на толпу экскурсантов, — тоже пытаются приобщиться к высокому, чтобы не забывать о душе?
— Ну, может быть, — Кашинцев едва заметно шевельнул плечами. — Но я мог бы поспорить с вами, что, выйдя отсюда, все они с энтузиазмом разбегутся по магазинам и на базары, мгновенно позабыв об услышанном и увиденном здесь. Ну да ладно, что это мы все о других? Давайте о нас с вами поговорим.
— Давайте, — улыбнулась она, — именно поэтому я и позвонила.
— А я уже устал ждать, думал, что вы так и не объявитесь.
— Почему?
Он вымученно рассмеялся:
— Мне показалось, что я вас напугал.
— Волков бояться — в лес не ходить.
— Это я — волк?
— Я имела в виду, конечно же, не вас, — Наталья сделала легкий реверанс в сторону Кашинцева, — а те неприятности, которые могут ожидать меня на избранном поприще.
— Что ж, мне импонирует ваша решительность, — сказал он, присаживаясь на узкую музейную банкетку и приглашая сесть Наталью. — У вас уже есть какие-то конкретные планы?
— Разумеется, есть. Но, откровенно говоря, я еще пока не разобралась со всеми формальностями.
— Я могу чем-то помочь? — с готовностью вызвался Кашинцев.
— Пока, наверное, нет, но в ближайшее время я собираюсь организовать крупную рекламную сессию, и тогда ваше предложение окажется кстати. — Она вдруг часто заморгала и осторожно притронулась пальцем к уголку глаза.
— Что-то случилось? — участливо спросил Кашинцев.
— Кажется, мне ресница в глаз попала. — Наталья раскрыла сумочку и принялась искать носовой платок.
Кашинцев неожиданно напрягся и, склонив голову, заглянул ей в сумочку, — Вы что-то ищете? — озабоченно поинтересовался он.
— Да, у меня здесь где-то платок…
— Позвольте, я помогу. — Он сунул руку в ее сумочку и подозрительно долго шарил в поисках носового платка. — Этот шелковый? — спросил он, доставая сложенный вчетверо маленький кусочек материи. — Какая прелесть! Повернитесь ко мне, Наташа.
Наталья широко раскрыла глаза, Кашинцев засуетился, пытаясь уголком носового платка подцепить едва заметную пылинку, и неожиданно широко улыбнулся.
— Что такое? — спросила она.
— Вы знаете наилучший способ достать соринку из глаза?
— Не знаю.
— Языком. Точнее, кончиком языка.
— Не стоит, — напряженно проговорила Наталья.
— Хорошо, хорошо, — смущенно согласился Кашинцев, поддел пылинку и вернул ей платок. — Все в порядке, ваш макияж не пострадал.
Наталья смахнула кончиком мизинца выступившую в уголке глаза слезу и, возвращая платок на место, заметила:
— Это дорогая водостойкая тушь.
— Я и не сомневался. Вы знаете, у меня есть предложение: давайте прогуляемся, можно пройтись по аллеям парка или по набережной, посидеть в каком-нибудь кафе. Годится?
— Пожалуй, здесь душновато.
— Ну, как все прошло? — Из телефонной трубки доносился озабоченный голос Федора Михайлюка. — Есть какие-нибудь зацепки?
— Какие, к черту, зацепки?! — раздраженно бросила Наталья. — Он ведет себя, как иностранный шпион, — подозрителен до паранойи.
— С чего ты взяла?
— Стоило мне раскрыть сумочку, как он тут же засунул туда руку и обшарил ее. То ли включенный диктофон искал, то ли гранату.
— Вот сука! — выругался Михайлюк. — И что, ничего не говорил?