С трудом разлепляя тяжелые веки, Коваль не могла сразу сообразить, сколько времени она провела в отключке. Голова болела как неродная, но сильнее всего ныли руки, за которые Марина была подвешена к крюку в потолке. Ее кожаное пальто валялось в углу, как половая тряпка, но все остальное было на ней, только телефон с руки сорвали. «Где это я, интересно? И какая тварь посмела такое провернуть?» – осматриваясь по сторонам, насколько позволяла неудобная поза и вывернутые руки, подумала Коваль.
«Тварь» смотрела на нее в упор, не отрывая глаз. Совсем зеленый шкет, лет двадцать от силы. И морда… Такая знакомая морда… Голова трещала, мешая думать, и еще страшно хотелось пить.
– Брателла, налил бы водички, раз уж я в гостях, – хрипло попросила Марина, еле ворочая языком.
– Перебьешься!
– Не груби, мальчик!
– А то что? Может, быки твои придут и убьют меня? – усмехнулся он. – Забудь об этом, Коваль, тебе никто не поможет, во всяком случае, сейчас.
– Откуда ты знаешь, кто я? – спросила она, глядя в темные глаза с расширенными зрачками.
– Ну, ты даешь! – засмеялся пацан. – Что, и впрямь мозги отшибло от страха или просто не догоняешь?
Коваль поморщилась:
– Кто ты такой, чтобы я тебя боялась?
Зря она это сказала. Пришлось сразу пожалеть о своих словах – он отделился от стены, подошел ближе и, размахнувшись, ударил кулаком в солнечное сплетение. У Марины остановилось дыхание от жуткой боли, она задергалась, выворачивая и без того вывернутые руки. Парень внимательно наблюдал за ее лицом.
– Нравится? Не зли меня лучше, а то буду бить еще сильнее. Это было так, вместо предварительной ласки, – пообещал он.
Вот уж влипла! Да он просто маньяк какой-то, так и забьет! Пора было мириться, пока не началось.
– Слушай, – выдохнула Марина, беря себя в руки, – а я тебя раньше нигде не видела? Что-то знакомое, а вспомнить не могу.
– Еще вспомнишь, ночь длинная.
Он сел на корточки и достал из кармана шприц, задрал брючину и стал внимательно разглядывать вены. О, черт, он еще и наркоман! Ясно, руки уже в «дорогах», в голень колется.
– Тебе помочь? Я же врач, давай вколю, – предложила Марина, надеясь, что с развязанными руками она может справиться с не особенно крепким на вид парнишкой, но просчиталась.
– Ага, умная ты сильно! – отозвался он. – Я и сам могу. Я, Коваль, как ты – все сам делаю, – и он коротко хохотнул, бросив в ее сторону недобрый взгляд.
– Слушай, парень, давай по-хорошему – ты меня отпускаешь, а я забываю, как ты выглядишь. Я свое слово держу, это все знают, – предложила Коваль, решив использовать все средства в борьбе за свободу и надеясь на чудо. Чуда не произошло, скорее наоборот – он опять поднялся и ударил ее, на этот раз еще сильнее, чем прежде. Из глаз хлынули слезы, Марина закусила губу, чтобы не заорать.
– Я же просил, не зли меня, – попросил он почти ласково.
Ему удалось уколоться, и он сел, блаженно закатив глаза в ожидании прихода. «Господи, неужели мои мальчики не ищут меня, неужели еще не хватились? – лихорадочно думала Марина, стараясь не шевелить затекшими кистями рук, чтобы наручники не врезались в запястья еще сильнее. – Что вообще все это значит? Кто знал, что именно сегодня я поеду в „Бэлль“, кроме моей охраны? Это мой собственный салон, там нет непроверенных людей, но тогда – кто, кто?! Только бы выбраться живой, а уж там я разберусь…»
С принятой дозой ее мучитель подобрел, взял со стола бутылку минералки, поднес ее к Марининым губам, задрав за волосы голову, и стал лить воду ей в рот.
– Ну, полегчало?
– Спасибо.
– Пока не за что, – усмехнулся он.
– Мы кого-то ждем? – спросила она, облизывая губы.
– Ждем-ждем, скоро будут. Хватит на твой век, Коваль. Ох, и позабавимся же мы сегодня! – произнес пацан, разглядывая ее с ног до головы. – Сладкая ты телка, аж слюнки текут! Небось от мужиков отбоя нет, как и раньше? Я-то помню, как на тебя все наши облизывались! – и он игриво ущипнул ее за грудь.
– Больно… – застонала Марина.
– Это не боль еще, Коваль, боль – она другая…
«Щенок сопливый, что ты мог знать о боли? А я-то в этом просто профи, я вынесла ее столько, что твои мозги набекрень свернуло бы, если б ты их не проколол давным-давно. Но почему мне так знакомо это лицо, что это за слова о „наших“, облизывавшихся на меня? Черт, как голова болит, мешает думать…»
В этот момент распахнулась дверь, в комнату вошли три здоровенных амбала, вроде Рэмбо, и с ними – худой лысый мужик в белом пальто. Ваня Воркута собственной персоной. Все стало предельно ясно…
– Что, Илюшка, развлекаешься? – усмехнулся он.
«Мама дорогая, так это же Илья, племянничек покойного Мастифа! – ахнула про себя Коваль. – Вот откуда мне так знакома эта морда, я ж его с того света вытащила, паршивца поганого! Знала бы – добила бы лучше…»
– Что, Марина Викторовна, подрос крестничек-то ваш? – продолжал Воркута, усаживаясь на стул перед висящей на крюке пленницей. Амбалы замерли сзади.
– Да уж, – усмехнулась она. – Знала бы, что таким вырастет, хрен бы я его спасала.
– Дети неблагодарны, Марина Викторовна, впрочем, как и бабы.
– Это обо мне?
