Возмездие пришло в виде подпольной группировки — около дюжины молодых и дерзких ребят, которые — в силу ли связей, личной харизмы или просто везения — сумели добыть себе оружие и народную поддержку. Долгое время в прессе не мелькали даже имена этих людей; они именовались только как одно целое и безлично: сначала бандой, потом преступной группировкой, затем — мятежниками, после — группой повстанцев и, наконец, отрядом Сопротивления. Примерно начиная с «повстанцев» они стали появляться на фото — сначала изредка, как бы по ошибке, потом всё больше и больше. Это было что-то дикое, ничем не сдерживаемое, опасное и, в то же время, притягательное. Каждый раз их было по два или три человека, не больше, всегда не позируя, как бы случайно попав в кадр. Но чаще остальных встречалась она.
Софи Нонине.
Нет, никто пока не называл её так, вообще ещё никак не называли и не выделяли из остальных. Но Лаванда безошибочно узнала эту всегда ускользающую, почти неуловимую тень. Немного нелепая, похожая то ли на мальчишку, то ли на девчонку-сорванца, она мелькала то там, то здесь на перекрытых войсками и баррикадами улицах Ринордийска.
На одном из фото — Лаванда внимательно вгляделась в него — камера успела поймать Софи возле загоревшегося торгового центра, когда она на секунду обернулась, покидая это место. Порыв ветра откинул назад тёмные волосы, за которыми постоянно скрывалась Нонине, и лицо её в отсветах пламени было переменчивым и потусторонним — будто она была не живым человеком, а призраком, спустившимся на поле битвы.
Кто это — явление будущего или случайный фантом? Надежду несёт или погибель? Тогда ещё никто не мог знать.
Несколько месяцев, и вдруг — радостная новость: Чексин побеждён! Отряд Сопротивления захватил его резиденцию, а сам президент, засидевшийся на своём месте, оказался в плену. Так сообщала передовица одного из основных государственных изданий, которое прежде упоминало Чексина не иначе, как с учётом его абсолютной непогрешимости. А уж как пестрели вырезки из оппозиционных газет и журналов…
Как именно развивались события в ночь переворота: как сумели повстанцы пробраться в неприступное здание резиденции, как справились с охраной и добрались до самого Чексина, — этого никто точно не мог сказать. Сами участники событий, когда им задавали такой вопрос, только мило улыбались (или не очень мило, уж как умели) и ограничивались общими фразами о взаимовыручке и вере в победу. Но в одном они все сходились: без Софи Нонине этой победы бы не было. Одолела Чексина именно она.
Это случилось на исходе октября…
Ноябрь прошёл в смятении и эйфорической суматохе. Пока заканчивали с оставшимися сторонниками «режима», пока обнаруживали и обезвреживали тех, кто под шумок хотел договориться с иностранными интервентами, пока… Да мало ли находилось дел в первые дни свободы, и мало ли проблем вставало теперь на каждом шагу. Нонине в эти дни почти не появлялась на публике, хотя о ней говорили повсеместно. Только один раз — на публичном, пусть и неофициальном суде над Чексиным: не произнося речей, она только дала отмашку, бросив «Пусть его судит народ». (Эта короткая фраза привела всех в восторженное умиление: Софи Нонине — с простыми людьми).
Народ осудил: толпа разорвала Чексина на части.
В начале декабря, в тёмные и холодные дни первой зимы, столица стояла необычно притихшая, малолюдная. Страна, — теперь хорошо можно было различить это, — зависла на самом краю.
Казна была выпотрошена, все связи — нарушены, будничное течение жизни — сбито и остановлено. На окраинах ещё полыхали пожары войны, а в Ринордийске обыкновенные пожары только начинали затухать. Равнодушная к людской суете, сверху их присыпала пороша.
Нужен был кто-то главный, кто-то, кто будет решать и возглавит всё, кто спасёт от неминуемой гибели и скажет, что делать дальше.
Очень быстро речь зашла о Софи Нонине (спонтанно или с чьей-то подачи — было уже не суть важно). Теперь все хотели видеть во главе государства только её: ведь это она освободила их всех от Чексина.
Та минута, когда они вручили власть ей — своей новой правительнице — была навсегда запечатлена в вырезке из старой газеты. Чёрно-белая фотография вобрала всё: Софи, стоящую на старой крепостной стене, толпу курток и шапок внизу, тёмное хмурое небо… Небольшое усилие — и можно было увидеть это как вживую, так, как оно, наверняка, и происходило в тот день… Или почти так. Вот она, Софи: большая, чёрная, фигура немного в возвышении, но не слишком высоко. Глухое чёрное платье до земли, плечи укутаны — нет, ещё не плащом — только короткой пелериной из крысиных шкур. Лицо осунувшееся и обветренное, как у всех присутствующих: тяжёлые теперь времена. Она почти не движется, только ветер слегка треплет тёмные космы волос, на них белыми хлопьями падает снег. Взгляд её мрачен, но полон решимости.
