Все эти манипуляции успокоили меня. Поудобнее устроившись под прикрытием сейфа и зажав в правой руке браунинг, я выключил электрический фонарь и закрыл глаза. На будильнике, на который я перед этим глянул, был двенадцатый час. Его тиктаканье неестественно громко отдавалось в моем мозгу, и вдруг я понял, что обстрел прекратился... С этой мыслью я провалился во тьму без сновидений и, как мне показалось, через мгновенье, вскинулся, разбуженный грохотом и чьими-то проклятиями. За стульями в конце коридора на мгновение вспыхнул ослепительно белый свет, сильный луч его ударил мне по глазам, я успел различить в коридоре чьи-то темные фигуры и вскинуть браунинг. Раз, два, три — нажимал я курок, считая почему-то при этом выстрелы. Вскрикнула женщина и сейчас же со стороны двери темноту прорезала огненная, трескучая трасса. Раскаленный металл врезался мне в плечо, разрывая, разваливая его, и, успев еще раз нажать курок, я потерял сознание...
Виктор Чернов, закуривая, нервно чиркнул спичкой:
— Опять Бурцев мутит воду, — зло бросил он и протянул аккуратно вскрытый конверт Герману Лопатину, старому народовольцу и гарибальдийцу, сидящему напротив него за столиком дешевого парижского кафе, в котором обычно встречались члены русской эмиграции.
Герман Александрович, сразу насторожившись и словно боясь запачкаться, осторожно взял конверт, прощупал его своими длинными пальцами, затем заглянул внутрь и извлек несколько аккуратно сложенных листков.
— Объявляет нам настоящую войну, так сказать — иду на вы! — возмущенно фыркнул Чернов: — Никак человек не угомонится! Не знаю уже, что о нем и думать — сумасшедший или провокатор?
— Не будем спешить с выводами, Виктор, — задумчиво протянул Лопатин. — Жизнь меня кое-чему все-таки научить успела. Боюсь, что Бурцев так упорствует неспроста... Он же понимает, что, если окажется не прав, ему останется...
— Только пустить себе пулю в лоб. Так пусть это он поскорее и сделает, — запальчиво вырвалось у Чернова. — Все в конце концов имеет предел, и Бурцев должен был бы это уже понять.
— Но ты читай, читай, что он пишет, — заторопился он, заметив неодобрение во взгляде Лопатина, одного из самых уважаемых эмигрантов, отдавшего революционной борьбе всю свою жизнь, приговоренного к смерти и проведшего в Шлиссельбурге 18 лет.
— Самая настоящая полицейская провокация!
Лопатин досадливо поморщился и взялся за первый листок.
«В Центральный комитет Партии социалистов-революционеров» — значилось в верхней строчке, и дальше шел текст:
«Товарищи!
Последние аресты в Петербурге вынуждают меня обратиться к вам со следующим заявлением.
Уже более года, как в разговорах с некоторыми деятелями Партии социалистов-революционеров я указывал, как на главную причину арестов, происходивших во время всего существования партии, на присутствие в ЦК инженера Е. Азова, которого я обвиняю в самом злостном провокаторстве, небывалом в летописях русского освободительного движения.
Более полугода, как существует комиссия, образованная ЦК для расследования причин петербургских провалов конца того и начала этого года. В этой комиссии я категорически заявлял, что, по моему глубокому убеждению, причина всех провалов — провокация, и при этом я все время указывал на Азова, как на провокатора.
Повторяю, последние петербургские события не позволяют мне более ограничиваться бесплодными попытками убедить вас и вашу комиссию в ужасающей роли Азова, и я переношу этот вопрос в литературу и обращаюсь к суду общественности.
Я давно просил ЦК вызвать меня на третейский суд по делу Азова. Насколько мне известно, решение вызвать меня на суд со стороны ЦК состоялось более месяца назад, но оно мне не объявлено до сих пор. Разумеется, на третейский суд я явлюсь по первому требованию, но события, происходящие в России в настоящее время, ужасающие и кровавые, и я не могу ограничиваться ожиданием разбора дела третейским судом, который может затянуться надолго — и гласно, за своею подписью, беру на себя страшную ответственность обвинения в провокаторстве одного из самых видных деятелей Партии социалистов-революционеров.
Рачковский, Герасимов, Медников, Столыпин — все те, кто сознательно ввели и поддерживали Азова в организации социалистов-революционеров, знали, что они делали. Для них успешная деятельность Партии социалистов-революционеров была страшнее всего. Чтобы парализовать ее, они решились через своего агента Азова на участие в целом ряде террористических актов, решились на ряд преступлений, караемых даже русским уголовным судом, лишь бы все время держать в своих руках партию, парализовав ее деятельность, и не дать ей выполнить ее главных планов.
Перед нами задача состоит не только в том, чтобы полностью изобличить и обезвредить на будущее время Азова, но и добиться полной ответственности Рачковских и Герасимовых за их чисто уголовные преступления.
О деятельности Азова и его руководителей мы много и часто будем говорить на страницах «Былого».
Вл. Бурцев
11 рю дю Лунейн (XIV аррондисман) Париж».
