Древняя Русь. Настоятель монастыря даёт простому монаху послушание, кажущееся невыполнимым, – проповедовать христианство среди язычников севера…
Узкая маленькая келья не имела окон, кроме отдушин под потолком, и напоминала бы не то скромный крестьянский сарай, не то гроб, если бы не подсвеченные лампадкой иконы в красном углу, с которых Спаситель и святые Его кротко, но неотступно взирали на двух беседующих в келье монахов. Один из них, очень пожилой, совершенно седой, сжимая в руке посох, сидел на лавке одесную икон, опершись на тяжёлые бревна деревянной стены спиной, согбенной грузом прожитых лет и аскетических подвигов. Морщинистого лица его почти не было видно, так как оно оставалось в тени, виднелась только длинная седая борода и глаза, глядевшие из-под белых бровей внимательно и твёрдо. Другой монах стоял перед ним, почтительно склонив голову, и внимательно слушал; тонкие черты лица его освещались лампадкой, он был средних лет, худ и бледен, с довольно редкой всклокоченной бородой, однако осанка и свежесть лица выдавали здоровье и силу. Черные же одеяния монахов почти ничем друг от друга не отличались, кроме, конечно, посоха в руке старика-настоятеля.
– Как апостолы Христовы бесстрашно проповедовали слово Божие среди язычников, – степенно говорил старец, и в голосе его слышалась власть, – так и нам дОлжно поступать. Учи их, прежде всего, молитве. Когда будут среди них оглашенные, чающие принять святое Крещение, пусть идут к ближайшему погосту, там их милостью Божией и покрестят. А там уж, милостью Божией, и у себя церковь построят и священника пригласят… Где ближайшие к ним погосты, они там и сами знают, только не идут, потому что не слышали слова. А как им услышать, когда нет проповедующего?.. – он помолчал, задумавшись, как бы припоминая что-то из своей долгой, почти прошедшей уже земной жизни, – и вот ещё что, оглашая их, учи в первую очередь молитве. Догматика важна тоже, спору нет, однако только молитва, и ещё, конечно, Таинства Церкви, могут навечно душу человеческую соединить Богу. Уяснив догматическое учение, всякая душа, обрадована будет, что праведники вознаграждены, что зло наказано, что справедливость и мир воцарятся, но далее как душе шествовать? Обрадованный грядущим торжеством справедливости, оглашенный может и успокоиться на этом, не радея более о собственном спасении, как и делают многие маловеры…
Настоятель тяжело вздохнул, помолчал, затем взглянул на инока, что продолжал недвижно стоять перед ним, смиренно преклонив главу.
– Говори, чадо! – тихо, но твёрдо повелел настоятель, – вижу, многие помыслы исполнили печалью душу твою.
– Верно, отче! Страхи и сомнения восстают на меня, как помыслю о грядущем выходе за стены тихой нашей обители! Ведомо тебе, отче, сколь мал я среди братии нашей духовным возрастом, что не имею тишины в душе от помыслов непотребных, что не победил ещё в себе и самые грубые страсти и пороки… Ведомо тебе также, что как ушёл я от мира, и приняли меня твоей милостью в обитель сию, сколь радостна она мне стала, что и вспоминать не хочется тягость мира… Ведь в мире том с ранней юности, с отрочества не мыслил я как жить и, паче того, как воплотить в жизни своей заповеди Христовы! ЧтО многим добрым христианам, братьям моим и сестрам, было просто и естественно, мне казалось тяготой и мукой… Разумею, как ведаешь ты, отче, жизнь семейную… И напротив, страсти в себе никогда не мог я смирить и держать в узде, что в жизни мирской каждому ведь надобно! Во мне же всякая, самая гнусная страсть, если не вырвать ее с корнем, не знала никогда меры, но захватывала всего меня, всё мое существо, заставляя забыть даже о Господе Иисусе Христе!.. Но Господь же не оставил меня, даже оставившего Его! И тогда, после многих моих тяжких и лютых грехов, подал мне обращение и покаяние – «из трясины вывел душу мою, исцелили меня, сходящего в могилу»! – и, паче того, подал сию нашу тихую обитель, где я, милостью твоею, был принят братией, и где Господь Бог с тех пор подает мне всё благопотребное для жизни и благочестия… И вот мне, меньшему из братии, теперь послушание идти в мир на проповедь…
– Не ропщи на послушание, чадо! – прервал его игумен, и инок низко поклонился.
– Прости, честный отче!
– Да простит тебя Бог!.. ЧтО же говоришь ты, что мал ты, то верно, но так и сам Давид, пророк и царь, был «мал среди братьев своих», а каким великим Бог его явил! Так что уповай на Бога, и дастся тебе. Страсти же гнездятся в душе, а не во внешнем. В миру, конечно, больше искушений, чем в нашей тихой обители – тут ты прав – но так ты сторонись городов и весей, иди на полуночь, прямо в глушь, она и станет твоею пустынью. Там, если Бог даст, и найдешь тех несчастных, не просвещённых ещё светом Евангельским. Или они тебя… Я же благословляю тебя, чадо Лазарь!
И старик настоятель с трудом, опираясь на посох, встал с лавки. Из-под рясы блеснули отполированные десятилетиями ношения вериги. Настоятель поднял руку, благословляя, затем вложил её в сложенные руки инока, и тот кротко поцеловал его десницу.
– А теперь, Лазарь, выйди вон!
