Он спал. Белые Женщины ушли, но лицо у него все еще было мертвенно-бледное, словно их руки выбелили ему кожу. Минерва и Роксана по очереди дежурили у его ложа, а рядом с ними сидел Фенолио, словно присматривая за своими словами, чтобы их действие не ослабело.
Мегги спросила его когда-то давно: «Почему для разбойничьих песен ты придумал Перепела, а не стал просто сочинять о Черном Принце?» «Потому что Принц устал, — ответил Фенолио. — Черному Принцу Перепел нужен не меньше, чем беднякам, которые, засыпая, с надеждой шепчут его имя. Кроме того, Принц всегда был частью этого мира, и поэтому не верит, что его действительно можно изменить. И уж конечно, его люди не сомневаются, что он человек из плоти и крови, как они сами. Насчет твоего отца они не так уверены, понимаешь?»
Да, Мегги это отлично понимала. Но Мо все-таки был человеком из плоти и крови, и Хват в этом уж точно не сомневается. Когда она вернулась на свое место, Дариус держал на коленях двух детей и тихонько рассказывал им сказку. Малыши часто будили его среди ночи, потому что он умел рассказами прогонять дурные сны, и Дариус покорно принимал свою участь. Ему нравился мир Фенолио — хотя он, вероятно, испытывал здесь больше страха, чем Элинор, — но согласится ли он вмешаться в его судьбу, если Фенолио попросит его об этом? Станет Дариус читать то, от чего Мегги, может быть, отказалась бы?
Что написано на листках, которые Фенолио так поспешно спрятал от них с Элинор?
Что?
Когда она подошла к каменной перегородке, за которой размещался Фенолио, до нее донеслось тоненькое похрапывание Розенкварца. Его хозяин сидел у постели Черного Принца, но стеклянный человечек спал как раз на одежде, под которую Фенолио спрятал исписанные листки. Мегги осторожно приподняла прозрачное тельце, привычно удивившись, до чего оно холодное, и положила на подушку, которую Фенолио принес с собой из Омбры. Да. Листки были там, куда он их тогда спрятал. Целая стопка, не меньше дюжины, исписанные торопливым почерком, — обрывки фраз, вопросы, заметки, понятные, вероятно, только тому, кто их написал:
Мегги не везде разбирала почерк, но на последней странице были выведены крупными буквами слова, от которых у нее замерло сердце:
— Это всего лишь наброски, Мегги, наброски и вопросы, я же тебе сказал!
Она испуганно вздрогнула от голоса Фенолио и чуть не уронила листки на спящего Розенкварца.
— Принцу лучше, — сказал Фенолио, как будто она пришла, чтобы спросить его об этом. — Похоже, мои слова для разнообразия помогли кому-то выжить, а не отправили на тот свет. Но, может быть, он не умер только потому, что еще пригодится в этой истории. Почем я знаю? — Он со вздохом уселся рядом с Мегги и мягко вытянул листки у нее из рук.
— Мо твои слова тоже спасли, — сказала она.
— Может быть. — Фенолио провел рукой по высохшим чернилам, словно желая обезвредить написанное. — И все-таки ты им теперь тоже не доверяешь, как и я сам.
Это была правда. Она научилась любить слова и в то же время бояться их.
— Почему «Песнь
Фенолио задумчиво посмотрел на нее:
— А ты уверена, что твой отец тоже этого хочет? Или тебе это не важно?
— Разумеется, важно! — сказала Мегги так резко, что Розенкварц приподнялся, очумело озираясь, и тут же снова заснул. — Но Мо уж точно не хочет, чтобы ты ловил его в сеть слов, как муху в паутину. Ты делаешь его другим!
— Ерунда! Твой отец сам захотел быть Перепелом. Я всего лишь сочинил несколько песен, и ты ни одну из них не читала вслух. Как они могли что-то изменить?
Мегги опустила голову.
— Вот это да! — Фенолио в изумлении посмотрел на нее. — Ты их читала?
— После того, как Мо отправился в замок. Чтобы уберечь его, сделать сильным, неуязвимым. Я читаю их каждый день.
— Подумать только! Ну что ж, будем надеяться, что эти слова окажутся такими же действенными, как те, что я написал для Черного Принца.
Фенолио обнял ее за плечи, как в те дни, когда они оба были пленниками Каприкорна — в другом мире, в другой истории. Или история была все-таки одна и та же?
