«Фарид, ты должен научиться читать», — постоянно твердила Мегги. Несколько букв он с ее помощью уже заучил, хоть и не без труда. М — «медведь», Р — «разбойники», М — «Мегги», Ф — «Фарид» и С… С — «Сажерук». Остальные путались у него в голове. Да и как можно запомнить всю эту мелочь с завитушками с разных сторон? А О У И К Т Н П… У него голова начинала болеть от одного их вида. И все же придется их выучить! Ведь иначе он так и не узнает, пытается ли Орфей на самом деле вернуть Сажерука.
— Чушь, бессвязная чушь! — Орфей оттолкнул Сланца, пытавшегося посыпать написанное песком, и с ненавистью разорвал лист на мелкие клочки.
Фарид наблюдал такие сцены постоянно. Орфей редко бывал доволен своей работой. Он комкал, рвал, с руганью бросал в огонь исписанную бумагу, грозил стеклянным человечкам, напивался. Но когда работа ему удавалась, он делался еще невыносимее — раздувался, как индюк, разъезжал по Омбре с видом владетельного принца, целовал служанок наглыми влажными губами и заявлял, что равных ему нет. «Пусть называют старика Чернильным Шелкопрядом! — орал он на весь дом. — Большего он и не заслужил, этот ремесленник! Зато я — я волшебник, маг. Чернильный Маг — вот как меня надо называть! И меня будут так называть!»
Но сегодня магия, похоже, опять не клеилась.
— Лягушачье кваканье! Сорочья стрекотня! Слова-жестянки! — бранился он, не поднимая головы. — Словесная каша! Да, Орфей, сегодня ты мараешь бумагу словесной кашей — жидкой, недосоленной, склизкой кашей!
Стеклянные человечки торопливо спустились по ножкам письменного стола и принялись разглаживать скомканные обрывки.
— Хозяин! Мальчишка вернулся! — Осс умел изображать раболепие, как никто. Голос Дуботряса кланялся и прогибался так же легко, как его огромное тело, но пальцы сжимали затылок Фарида, как железные клещи.
Орфей недовольно обернулся и уставился на Фарида, словно нашел наконец причину своих неудач.
— Где ты шлялся, черт бы тебя побрал! Сидел все время у Фенолио? Или помогал отцу своей подружки пробраться в замок и выбраться невредимым обратно? Да, я уже слышал о его последнем подвиге. Надо думать, завтра о нем уже будут распевать дурацкие песни. Этот дурак-переплетчик играет идиотскую роль, которую написал ему старик, с настоящей отдачей — даже трогательно!
В голосе Орфея слышались одновременно презрение и зависть — как обычно, когда он говорил о Волшебном Языке.
— Он не играет роль. Он
— Ах вот как! Ты, стало быть, присоединился к сонму его поклонников? — Орфей уставился на чистый лист, словно ожидая, что пергамент под его взглядом сам покроется правильными словами. — Сланец, что ты делаешь там внизу? — рявкнул он. — Сколько можно вам говорить? Это все подметут служанки. Очини мне новое перо!
Фарид поднял Сланца на письменный стол, и тот благодарно улыбнулся мальчику. Младший человечек должен был выполнять всю неприятную работу, так уж было у них с братом заведено. Хуже всего была очинка перьев, потому что крошечное лезвие, которым пользовались стеклянные человечки, постоянно соскальзывало. На днях оно вонзилось Сланцу в тонюсенькую руку, и тут Фарид узнал, что у стеклянных человечков есть кровь — прозрачная, конечно. Она капала на бумагу, как жидкое стекло, а Халцедон отвесил брату затрещину и обозвал безруким болваном. Фарид за это подмешал пива в песок, который он ел. С тех пор прозрачное, как вода, тело Халцедона (он очень гордился своей безупречной прозрачностью) стало желтым, как ослиная моча.
Орфей подошел к окну.
— Если ты еще раз пропадешь так надолго, — бросил он Фариду через плечо, — я велю Оссу избить тебя, как собаку.
Дуботряс улыбнулся, а Фарид про себя обозвал обоих нехорошими словами. Орфей все так же стоял у окна и глядел в черное ночное небо.
— Подумать только! — сказал он наконец. — Этот старый дурак Фенолио не потрудился даже дать имена звездам этого мира. Неудивительно, что мне постоянно не хватает слов. Например, как называется здесь луна? Уж этим-то его склеротические мозги должны были озаботиться? Так нет же, он называет ее просто «луна», как будто это та самая луна, которую видишь по ночам из окна в другом мире.
— Может быть, это и правда та самая. В моей истории луна точно была та же.
— Ерунда, не могла она быть та же! — Орфей снова повернулся к окну, словно желая объяснить этому миру, какой халтурщик его создатель. — «Фенолио, — спрашиваю я его. — Смерть в твоем мире мужчина или женщина? Или это просто дверь, через которую попадаешь в совсем другую повесть, которую ты, к сожалению, не удосужился написать?»
Халцедон весь превратился в слух, внимая самовлюбленным тирадам Орфея, словно неслыханным откровениям.
«Понятия не имею», — отвечает он мне. Понятия он не имеет! А кто должен иметь понятие, если не он? В книге-то у него ничего об этом не написано!
