Так прошёл и следующий день. Время от времени Мегги задавалась вопросом, где сейчас Сажерук и по-прежнему ли Фарид сопровождает его; как поживает Элинор и не удивляется ли, почему они до сих пор не приехали.
Ни на один из этих вопросов не было ответа, и точно так же Мегги не смогла выяснить, чем занимался Фенолио за дверью своего кабинета. «Он грызёт свой карандаш, — доложила Паула, после того как ей однажды удалось спрятаться у него под письменным столом. — Грызёт карандаш и ходит из угла в угол».
— Мо, когда мы поедем к Элинор? — спросила Мегги на вторую ночь, почувствовав, что он опять не может уснуть.
Она села на край его кровати, оказавшейся такой же скрипучей, как кровать Мегги.
— Скоро, — ответил он. — А теперь спи. Ладно?
— Ты тоскуешь по ней?
Мегги сама не понимала, откуда вдруг возник этот вопрос. Он сам собой сорвался у неё с языка. Мо ответил далеко не сразу.
— Иногда, — сказал он наконец. — Утром, днём, вечером, ночью. Почти всегда.
Мегги почувствовала, как ревность уже запустила свои коготки в её сердце. Это чувство было ей знакомо, оно просыпалось всякий раз, когда у Мо появлялась новая подруга. Но ревновать его к собственной матери?..
— Расскажи мне о ней, — тихо попросила она. — Только не надо вымышленных историй, какие ты рассказывал мне раньше.
Когда-то она подыскивала себе подходящую маму в своих книгах, но в самых любимых почти никто ей не попадался. Том Сойер? Никакой матери. Гек Финн? Тоже нет. Питер Пэн и потерянные мальчишки? Никаких матерей и близко не было. Джим Пуговка[10] — сирота. И в сказках никого, кроме злых мачех или бессердечных, ревнивых матерей… Список можно было продолжать и продолжать. Раньше Мегги часто этим утешалась. Казалось, ничего особо необычного в том, чтобы не иметь матери, не было — по крайней мере, в её любимых историях.
— Что же мне рассказать? Мо посмотрел в окно.
На улице вновь скандалили коты. Их вопли напоминали плач маленьких детей.
— Ты больше похожа на неё, чем на меня, — к счастью. Она смеётся так же, как ты, и так же, как ты, жуёт прядь своих волос, когда читает. Она близорука, но слишком горда, чтобы носить очки…
— Это я могу понять.
Мегги села рядом с ним. Его рука уже почти не болела, рана от собачьего укуса затягивалась. Правда, останется светлый шрам вроде того, что девять лет назад остался от ножа Басты.
— Как это — можешь понять? Мне нравятся очки, — сказал Мо.
— А мне нет. Ну и?..
— Она любит камни, плоские, отшлифованные камни, которые приятно держать в руке. Один или два таких камешка всегда лежат у неё в сумочке.
Кроме того, у неё есть привычка класть их на свои книги, особенно на книги в мягких обложках, потому что ей не нравится, когда переплёты встают дыбом. Но ты всегда забирала у неё эти камни и катала их по паркету.
— И тогда она сердилась?
— Да что ты! Тогда она щекотала твою пухлую шейку, покуда ты не выпускала камни из рук. — Мо повернулся к дочери. — Ты и правда не тоскуешь по ней, Мегги?
— Не знаю… Только когда злюсь на тебя.
— То есть примерно десять раз на дню.
— Не говори ерунды! — Мегги толкнула его локтем в бок.
Они прислушались к звукам ночи. Окно было приоткрыто, на улице стало тихо. Коты утихомирились — вероятно, зализывали раны. Перед магазинчиком она часто видела полосатого котяру с рваным ухом… В какой-то миг Мегги показалось, что она слышит вдали шум моря, но, может быть, это был только шум ближайшей автострады.
— Как ты думаешь, куда направился Сажерук? Темнота окутала её, как серая шаль. «Мне будет не хватать этого тепла, — подумала она. — В самом деле».
— Спроси что-нибудь полегче, — рассеянно ответил Мо. — Надеюсь, куда-то далеко, но я в этом не уверен.
Мегги тоже в этом сомневалась.
— Как ты думаешь, мальчик всё ещё с ним? Фарид… Ей нравилось его имя.
— Я думаю, да. Он всюду бегал за ним, как собачонка.
— Сажерук ему нравится. А сам он нравится Сажеруку, как ты считаешь?
Мо пожал плечами:
— Я понятия не имею, кто или что нравится Сажеруку.
Мегги прижалась головой к его груди, как она всегда делала это дома, когда он рассказывал ей свои истории.
— Он по-прежнему хочет получить эту книгу, правда? — прошептала она. — Баста порежет его своим ножом на ломтики, если застукает его. У него наверняка давно уже новый ножик.
Снаружи кто-то шёл вдоль по узкой улочке. Отворилась и захлопнулась какая-то дверь, залаяла собака…
— Если бы не ты, — сказал Мо, — я бы тоже туда вернулся.
— Нас неверно известили, — сказала ему Анемона. — Нет здесь никакой деревни на много миль вокруг.
— Значит, никто и не услышит, как ты закричишь, — заключил сицилиец и с изумительным проворством обрызгал её.
