Не раз я слышала от своих собеседников одинаковые признания: "таких слов не подберу, чтобы передать то, что видела и пережила", "ни в одной книжке об этом не читал и в кино не видел", "никто раньше мне ничего подобного не рассказывал". Признания повторялись, и я сознательно не убирала эти повторы в книге. И, вообще, повторов встретится много. Оставляла, не вычеркивала не только ради достоверности, "неискусственной правды", мне казалось, что они еще и отражают необычность происходящего. Все впервые обозначается, произносится вслух. Случилось нечто, для чего мы еще не имеем ни системы представлений, ни аналогов, ни опыта, к чему не приспособлено ни наше зрение, ни наше ухо, даже наш словарь не годится. Весь внутренний инструмент. Он настроен, чтобы увидеть, услышать или потрогать. Ничего из этого невозможно. Чтобы что-то понять, человеку надо выйти за пределы самого себя.
Началась новая история чувств...
- Но человек и событие не всегда равны? Чаще всего не равны...
- Я искала человека потрясенного. Ощутившего себя один на один с этим. Задумавшегося. Говорящего новый текст... Еще никому неизвестный текст...
Три года ездила и расспрашивала: работников станции, ученых, бывших партийных чиновников, медиков, солдат, переселенцев, самоселов... Люди разных профессий, судеб, поколений и темпераментов. Верующие и атеисты. Крестьяне и интеллектуалы. Чернобыль - основное содержание их мира. Все внутри и вокруг отравлено им, а не только земля и вода. Все их время.
Событие, рассказанное одним человеком, его судьба, многими людьми - уже история. Это самое трудное: совместить две правды - личную и общую. А сегодняшний человек на разломе эпох...
Сошлось две катастрофы: социальная - на наших глазах уходит под воду огромный социалистический материк, и космическая - Чернобыль. Два глобальных взрыва. И первый - ближе, понятнее. Люди озабочены днем и бытом: на что купить, куда поехать? Во что верить? Под какие знамена снова встать? Это переживают все и каждый. А о Чернобыле хотели бы забыть. Первое время надеялись его победить, но, поняв тщетность попыток, замолчали. Реальность ускользает от понимания. Трудно защититься от того, чего мы не знаем. Чего человечество не знает. Чернобыль переместил нас из одного времени в другое.
Перед нами реальность новая для всех...
Но о чем бы человек ни говорил, он попутно обнажает и себя. Заново встала проблема смысла. Кто мы?
Наша история - это история страдания. Страдание - наш культ. Наше убежище. Мы загипнотизированы им. Но мне хотелось спросить и о другом - о смысле человеческой жизни, нашего существования на земле.
Ездила, разговаривала, записывала. Эти люди первыми... увидели то, о чем мы только подозреваем. Что для всех - еще тайна. Но об этом они сами расскажут...
Не раз мне казалось, что я записываю будущее...
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЗЕМЛЯ МЕРТВЫХ
Монолог о том, зачем люди вспоминают
"Вы взялись об этом писать? Об этом! А я не хотел бы, чтобы обо мне это знали... Что я там испытал... С одной стороны, есть желание открыться, выговориться, а с другой - чувствую, как я обнажаюсь, а мне бы этого не хотелось...
Помните, у Толстого? Пьер Безухов так потрясен после войны, что ему кажется - он и весь мир изменились навсегда. Но проходит какое-то время, и он говорит себе: "Так же буду ругать кучера, так же буду брюзжать". Зачем тогда люди вспоминают? Чтобы восстановить истину? Справедливость? Освободиться и забыть? Понимают, что они - участники грандиозного события? Или ищут в прошлом защиты? И это притом, что воспоминания - хрупкая вещь, эфемерная, это не точные знания, а догадка человека о самом себе. Это еще не знания, это только чувства.
Моё чувство... Я мучался, рылся в памяти и вспомнил...
Самое страшное со мной было в детстве... Это - война...
Помню, как мы, пацаны, играли в "папы и мамы": раздевали малышей и клали их друг на дружку... Это были первые дети, родившиеся после войны. Вся деревня знала, какие слова они уже говорят, когда начали ходить, потому что за войну детей забыли. Мы ждали появления жизни. "В папы и мамы" - так называлась наша игра. Мы хотели увидеть появление жизни... А нам самим было по восемь-десять лет...
Я видел, как женщина сама себя убивала. В кустах у реки. Брала кирпич и била себя по голове. Она была беременная от полицая, которого вся деревня ненавидела. Еще, будучи ребенком, я видел, как рождаются котята. Помогал матери тянуть теленка из коровы, водил на случку к кабану нашу свинью... Помню... Помню, как привезли убитого отца, на нем свитер, мама сама его вязала, отец, видимо, был расстрелян из пулемета или автомата и что-то кровавое прямо кусками вылезало из этого свитера. Он лежал на нашей единственной кровати, больше положить было некуда. Потом его похоронили перед домом. И земля не пух, а тяжелая глина. Из-под грядок для бураков. Кругом шли бои... На улице лежали убитые кони и люди...
Для меня это настолько запретные воспоминания, что я не говорил о них вслух...
