Фотограф сделал несколько снимков. Открыв дверь, смотрели вниз. Вертолет находился в восходящем потоке радиоактивного выброса. Все на вертолете без респираторов. Радиометра нет. Внизу черный прямоугольник бассейна выдержки отработавшего топлива. Воды в нем не видно...
«Топливо в бассейне расплавится...» — подумал Прушинский.
Реактор... Вот оно — круглое «око» реакторной шахты. Оно будто прищурено. Огромное «веко» верхней биозащиты реактора развернуто и раскалено до ярко-вишневого цвета. Из «прищура» вырывались пламя и дым. Казалось, будто зреет и вот-вот лопнет гигантский ячмень...
— Десять бэр, — сказал пилот, глянув в окуляр оптического дозиметра. — Сегодня еще не раз придется...
— Отход! — приказал Прушинский. Вертолет «сполз» с центрального зала и взял курс на Припять.
— Да, ребятки, это конец... — задумчиво сказал представитель главного конструктора аппарата Константин Полушкин.
После облета аварийного блока на вертолете взяли машину и приехали к Брюханову в бункер. Внешне Брюханов и Фомин крайне удручены. Первые слова Брюханова Прушинскому прозвучали трагически:
— Все... Блока нет... — голос подавленный.
А в ушах у Прушинского стоял еще ночной голос Брюханова, докладывавшего о ЧП:
«Взорвался бак аварийной воды СУЗ. Частично разрушен шатер центрального зала. Реактор цел. Подаем воду...»
«Так цел или не цел реактор?» — задал себе вопрос Прушинский.
Они сели с Брюхановым в машину и еще раз объехали и осмотрели разрушенный блок...
Свидетельствует Любовь Николаевна Акимова (жена Александра Акимова):
«Мой муж был очень симпатичный, общительный человек. Легко сходился с людьми, но без фамильярности. Вообще жизнерадостный, обязательный человек. Активный общественник. Был членом Припятского горкома. Очень любил своих сыновей. Заботливый был. Увлекался охотой, особенно когда стал работать на блоке и мы купили машину.
Мы ведь приехали в Припять в 1976 году после окончания Московского энергетического института. Работа-ли вначале в группе рабочего проектирования Гидропроекта. В 1979 году мой муж перешел работать на эксплуатацию. Работал старшим инженером управления турбиной, старшим инженером управления блоком, начальником смены турбинного цеха, заместителем начальника смены блока. В январе 1986 года стал начальником смены блока. В этой должности его застала авария...
Утром 26 апреля он не вернулся домой с работы. Я позвонила к нему на БЩУ-4, но телефон не отвечал. Я звонила еще Брюханову, Фомину, Дятлову. Но телефоны не отвечали. Уже значительно позже я узнала, что телефоны отключили. Я очень волновалась. Всю первую половину дня бегала, всех спрашивала, искала мужа. Уже все знали, что авария, и меня охватила еще большая тревога. Бегала в горисполком к Волошке, в горком партии к Гаманюку. Наконец, расспросив многих, узнала, что он в медсанчасти. Я бросилась туда. Но меня к нему не пустили. Сказали, что он сейчас под капельницей. Я не уходила, подошла к окну его палаты. Вскоре он подошел к окну. Лицо буро-коричневое. Увидев меня, он засмеялся, был перевозбужденный, успокаивал меня, спрашивал через стекло о сыновьях. Мне показалось, что он в это время как-то особенно радовался, что у него сыновья. Сказал, чтобы я не выпускала их на улицу. Он был даже веселый, и я немного успокоилась...»
Свидетельствует Л. А. Харитонова:
«К вечеру 26 апреля кто-то распустил слух, что кто хочет, может эвакуироваться на своих машинах. Многие уехали на своих машинах в тот же день в разные концы страны. (Увозя на одежде и на колесах машин радиоактивную грязь. —
Но мы эвакуировались 26 апреля вечером на поезде «Хмельницкий—Москва». На станции Янов патрулировали военные. Было очень много женщин с маленькими детьми. Все были немного растерянные, но вели себя спокойно, потому что спокойными были патрули и милиция. Люди пытливо заглядывали в глаза военным, словно искали там испуга или тревоги. Но военные были спокойны, приветливы, улыбались. А ведь как раз над Яновом прошло радиоактивное облако. Там была очень большая активность. И на земле, и на деревьях, на всем. Но никто тогда не знал об этом. Внешне все обычно. Но я все равно ощущала новое время. И когда подошел поезд, мне он показался уже другим, будто он пришел из той, чистой эпохи, в нашу эру, Чернобыльскую, грязную...
В вагоне проводница нагрела воды. Девочку помыли. Одежду сунули в пластиковый мешок и закрыли в чемодан. И мы поехали. Всю дорогу, вплоть до Москвы, делали влажную приборку. И все дальше от Припяти увозили в душе тревогу и боль...»
Свидетельствует Г. Н. Петров — бывший начальник отдела оборудования Южатомэнергомонтажа:
