Это-то меня и тревожит — Эзук, стоящий за моей спиной, не притронулся к мясу. Он остался человеком, а я — превращаюсь в животное. Как там говорил про нас Бомбодел? Бегуны — жители Черного Безмолвия… Его духи, его Боги… Может ли Бог пасть ниже человека? Может, если человек падет ниже зверья.
Наконец насытившись, а если быть точнее, то ощутив, что высосанные Безмолвием силы восстанавливаются, я обернулась к Эзуку. Он стоял в той же позе, что и десять минут назад, когда я принялась за медведя. Стоял и смотрел на меня своими глубокими, чистыми глазами, цвет которых я так и не могла разобрать в темноте.
— Может, теперь, в более спокойно обстановке, ты расскажешь нам о том, кто ты такой? — спросила я.
— Нет, Ира. Не расскажу. Ты не поймешь.
— А откуда ты знаешь мое имя, ты можешь сказать? — то, что он уже вторично обращается ко мне по имени, доходит до меня только сейчас.
— Могу. — просто отвечает он. — Оно написано у тебя на лице.
— Как это понимать?
— Очень просто, каждый человек, хочет он того, или не хочет, соответствует своему имени. Имя, словно звезда, будет освещать всю твою жизнь, покачиваясь над твоей головой на небосклоне. Даже более того, чтобы не думали твои родители, давая тебе имя, как бы долго не выбирали его — они не знают одного, имя предопределено заранее и они не в силах этого изменить. Весь их выбор — лишь Божья дань уважения человеческому стремлению к самостоятельности. Ты Ирина, потому, что ты — Ирина.
— То есть, ты хочешь сказать, что не знаешь меня? Не слышал обо мне? Что просто увидел меня, и понял, как меня зовут?
— Можно сказать и так. — примирительно заключает Эзук. — А твоего спутника зовут Анатолий.
Это был не вопрос, а всего лишь утверждение. Толя поднялся, вытирая кровь с лица, и подошел к нам.
— Мое имя тоже написано у меня на лице? — спросил он.
— Не на лице. В душе. Лицо — лишь зеркало внутреннего мира. — мягко поправил его Эзук.
— А что написано на душе у тебя, Эзук? Извини, я не умею читать души так, как ты, да и имя твое кажется мне загадочным. Так будь добр, удовлетвори мое любопытство! Скажи, кто ты, и откуда.
Весь этот напыщенный монолог не производит на нашего нового знакомого ни малейшего впечатления.
— Это имя не есть истинное, — привычно ответил он, — А истинное имя вы, пока, не в состоянии прочесть. И это хорошо…
— Да кто ты, черт возьми?! — взорвался Толя, демонстративно положив руку на рукоять УЗИ.
— Я тот, кто спас жизнь твоей спутнице. Тебе этого мало, Анатолий?
— Откуда я знаю, что ты спас ей жизнь? Это с твоих красивых и длинных слов выходит, что медведь разорвал бы ее на кусочки, а я знаю Иру уже больше трех лет — таких зверюг она душила голыми руками!
Перебор, конечно, но мне все равно приятно. Я не спорю с Толей, предоставив эту прерогативу Эзуку, который, как мне кажется, в сотни раз сильнее меня в полемике.
— Я видел, что медведь убьет ее.
— Это тоже было написано у нее в душе?
— Нет, это было написано на ее судьбе.
Толя ненадолго умолкает, не в силах возразить что-то против такого аргумента. Против человека, который утверждает, что может читать не только души, но и судьбы!
— Ты, значит, и судьбы читать умеешь? Как черным по белому? А переписать страничку в книге судеб ты бы мог?
— Мог, Толя. — неохотно соглашается Эзук, впервые за время всего разговора проявивший какие-либо эмоции, кроме спокойного и уверенного добродушия. — Мог бы переписать хоть ее всю, но не стану этого делать. Ибо корректировать судьбу мира можно лишь с позволения Божьего, и сказано в Библии: «Не искушай Господа своего».
— Я не прошу переписать судьбу мира. — с издевкой спрашивает Толя, — Я прошу переписать судьбу конкретного человека, то есть, меня.
— Судьба каждого человека — есть кусочек судьбы мира. Они слишком тесно взаимосвязаны, чтобы изменить одну из них, не задев другую. Ты определяешь мир, мир определяет тебя…. Ты не знал, Анатолий?
— Иди ты к черту, хренов теолог. — бурчит себе под нос окончательно сбитый с толку Толя. — Скажи, хоть, чего тебе надо?
— Помочь вам. — просто отвечает Эзук.
— Ты помог. — вмешиваюсь в разговор мужчин я, — Что дальше?
— Помочь вам еще раз.
— И каким же образом?
— Еще раз спасти от смерти вас обоих.
Мы с Толей ошалело переглядываемся, и во взгляде каждого из нас можно прочесть: «Ну и замашки!» Спасти бегуна от смерти?… Это даже покруче, чем мечта любого мародера, «Убить бегуна».
— И где же нас ждет Костлявая? — спрашиваю я.
— В пятом бункере. — скорбно сложив руки на груди отвечает он. — Бункера больше нет, он захвачен людьми Мадьяра.
— Кто такой Мадьяр?
