Я вспоминаю один случай, который, как мне кажется, будет интересен для читателей. Я служил тогда в Екатеринбурге. У контрразведки дел хватало. Стоял сентябрь 1918 года. Город совсем недавно перешел в наши руки. Полным ходом шло расследование зверского убийства То сударя Императора и членов Августейшей Семьи, кроме того, уходя, большевики оставили в городе и в окрестностях довольно значительное красное подполье. И вот из Омска приходит депеша, в которой предписывается разобраться в ситуации, возникшей вокруг некоего Хохрякова, сотрудника отделения контрразведки в городе Кунгуре. Якобы этот Хохряков настолько зверствует, что на него пожаловались (не знаю уж каким образом) самому Александру Васильевичу. (Имеется в виду адмирал Колчак. - Ред.). Одним словом, мне было поручено разобраться в весьма скользком вопросе. С этим я и отправился в Кунгур.
Ситуация довольно щекотливая. С одной стороны, Хохряков предан нашему делу, с другой - стал настолько одиозной фигурой, что слухи о его художествах дошли до адмирала.
Кунгур - небольшой городишко, известный некогда своими ярмарками. Купеческое сословие в те времена составляло в городе довольно значительную силу. Не успел я приехать и поселиться в гостинице, как ко мне явилась делегация, совсем как в "Ревизоре" Гоголя. Я тоже был кем-то вроде ревизора. Стали, конечно, жаловаться… На то, на се, а главное, на Хохрякова. Уж такой зверь! Аадно бы краснопузых изводил, так он, мерзавец, и на честных людей посягает. Среди бела дня на улице зарубил брата владельца хлебопекарни: брат-де посмотрел на него и засмеялся. Пытался задушить прилюдно некую купеческую сироту. Еле, мол, отбили. Ну и еще истории в том же роде.
Начальник местной контрразведки поручик, если не ошибаюсь, по фамилии Куров подтвердил вышеизложенные факты. "Ал, - говорит, - все было. Хохряков, конечно, не сахар. А что не сахар… Зверь! Но он выполняет всю грязную работу. Ликвидации то есть". Я толкую, что это не довод. Конечно, идет война и не до миндальничанья, но всему же есть предел! Интересуюсь, где сейчас означенный Хохряков. "Сидит на гауптвахте", - отвечает. Приказываю привести. Вводят здоровенного детину. На вид - типичный русак. Волосы - спелая пшеница. Глаза - васильки в этой пшенице. Румянец - словно скулы кирпичом натерли. Лет так тридцать парню. На зверя вовсе не похож.
Взгляд открытый, на губах улыбка. Что за черт?!
Ты, спрашиваю, Хохряков? Он кивает, глаза в землю. Ну просто институтка, да и только. Меня, говорю, Верховный правитель прислал, адмирал Колчак. Дошел до него слух о твоих художествах. Это же надо! Ты, видно, братец, настолько великий кат, что молва о тебе прошла по всему Уралу и Сибири. Он согласно кивает. Чего, говорю, молчишь? Так точно, ваше благородие, кат я изрядный. Это и вовсе сбило меня с толку. Может, думаю, он психически болен? Присмотрелся повнимательнее, вроде нормальный, убил, спрашиваю, брата булочника? Кивает! За что? Пожимает плечами. Пытал я его, пытал… Ни слова толкового не сказал. Только улыбается как блаженный. Тут же поручик присутствует. Может, думаю, его стесняется, но как такой громила может кого-то стесняться? Аадно. Потолковал я с ним и отправил обратно в камеру, а про себя решил, что приду вечером, ближе к ночи, и по душам поговорю, без свидетелей. Забрал его дело и ушел в гостиницу. Познакомился с документами, действительно картина вырисовывается неприглядная. Нужно принимать какое-то решение. Или в расход пускать (извини, читатель, за большевистское словцо), или перевести куда-нибудь с глаз подальше. Лучший для него выход.
Вечером прихожу в контрразведку, приказываю привести Хохрякова. Вот опять его благодушная физиономия передо мной.
"Ты, братец, я вижу, не понимаешь, в какой переплет попал. Судьба жизни твоей решается. Объясни, почему ты зверствуешь так?" Он молчит, но видно, что сказать что-то желает… "Давай, - говорю, - выкладывай. Мы одни. Никто не мешает. Сумеешь оправдаться, будешь жить. Не сумеешь, пеняй на себя".
"Жить… - он так вроде насмешливо говорит, - а кто вам, господин полковник, сказал, что я жить хочу?" - "Коли не хочешь, так в чем же дело? Или не знаешь, как это делается?" - "Сам себя я не могу… - отвечает. - Вот если бы кто-нибудь помог". - "Да ты, братец, бредишь". - "Никак нет, ваше благородие, здоров я. А если и болен, то не телесно". И он рассказал мне весьма странную историю.
