Босх посмотрел на их фотографии и сопроводительные описания. Физически Франклин был солиднее всех. Рост шесть футов, вес сто девяносто фунтов, темноволосый. Дельгадо был худощав – пять футов шесть дюймов, сто сорок фунтов веса. Волосы тоже темные. Босх вглядывался в изображения двух мужчин – крупного и небольшого – и думал над описанием тех двоих в джипе, которые привезли на дамбу тело Медоуза.
– Поедемте повидаем Шарки, – сказал он немного погодя.
Он позвонил в приют «Уличный дом» и услышал то, что и ожидал услышать: Шарки удрал. Босх попытал счастья в «Голубом шато», и истомленный старческий голос сообщил ему, что в полдень команда Шарки съехала. Мать парня повесила трубку, едва только поняла, что Босх не является потенциальным клиентом. Было около семи часов вечера. Босх сказал Элинор, что им придется вернуться на улицу и разыскать его. Она сказала, что поведет машину. Следующие два часа они провели в Западном Голливуде, в основном разъезжая туда и сюда по бульвару Санта-Моника. Но нигде не обнаружили никаких признаков Шарки или его мотоцикла, пристегнутого цепью к какому-нибудь парковочному счетчику. Они проголосовали нескольким полицейским «лендкрузерам» из службы шерифа и объяснили им, кого ищут, но даже несколько дополнительных пар глаз не помогли. Они остановились у тротуара возле «Оки-Дог», и Босх уже начал подумывать: не вернулся ли парень к матери и не для того ли она бросает трубку, чтобы его выгородить?
– Не хотите проехаться до Чатсворта? – спросил он.
– Учитывая, как сильно мне хочется увидеть эту описанную вами ведьму, я скорее предпочла бы завершить на этом наш рабочий день. Мы можем найти Шарки завтра. Как насчет отложенного вчера ужина?
Босху очень хотелось подобраться к Шарки, но ему также очень хотелось подобраться к ней. Она права: на сегодняшнем дне свет клином не сошелся.
– По мне, звучит неплохо, – сказал он. – Куда бы вы хотели пойти?
– Ко мне.
Элинор Уиш жила в таун-хаусе с фиксированной ценой аренды, в двух кварталах от пляжа в Санта-Монике. Они припарковались у тротуара перед домом, и, ведя Босха в свою обитель, она сообщила, что, хотя живет рядом с океаном, если гостю захочется увидеть море, то придется выйти на балкон спальни, перегнуться через перила и под крутым углом заглянуть направо, вдоль бульвара Оушн-парк. Только тогда можно углядеть полоску Тихого океана между башнями двух кондоминиумов, стерегущих береговую линию. Под этим углом зрения, прибавила Элинор, хорошо видна также спальня соседа. У этого бывшего телеактера, а ныне мелкого наркодилера через спальню протекала нескончаемая череда женщин. Это, по словам Уиш, несколько портило вид. Она велела Босху посидеть в гостиной, пока она приготовит ужин.
– Если любите джаз, вон там новые компакт-диски. Я их недавно купила, но так и не выкроила времени послушать, – сказала она.
Он подошел к стереосистеме, которая размещалась на полках, в обрамлении книг, и выбрал новый диск. Это был альбом Роллинза «Влюбляясь в джаз», и Гарри внутренне улыбнулся, потому что дома у него был точно такой же. Это порождало ощущение чего-то родственного, некой связи. Он открыл проигрыватель, поставил диск и стал оглядывать гостиную. Светлые, пастельных тонов коврики на полу и такие же покрывала на мебели. Книги по архитектуре и журналы по внутреннему убранству, небрежно лежащие на стеклянной столешнице кофейного столика перед голубым диваном. Комната выглядела очень уютно. Рядом с входной дверью висела оправленная в рамку вышивка: по канве была крестиком вышита надпись «Добро пожаловать в этот дом». Маленькие буковки в углу поля составляли подпись «Э.Д.С, 1970», и Босх задался вопросом, что означает последняя буква.
Он пережил еще одно ощущение почти родственной связи с Элинор Уиш, когда, обернувшись, взглянул на стену над диваном. Там, оправленная в черную рамку, висела репродукция картины Эдварда Хоппера «Полуночники». У Босха дома не было такого эстампа, но ему была знакома эта картина, и время от времени он даже думал о ней, когда уходил с головой в расследование или в наблюдение за подозреваемым. Однажды он видел оригинал в Чикаго и простоял перед картиной почти час, пристально разглядывая ее. Безмолвный, наполовину погруженный в тень мужчина сидит в одиночестве перед стойкой уличного кафе. Он смотрит перед собой, на сидящего поодаль другого молчаливого посетителя, очень похожего на него самого, разве что тот, другой, сидит вместе с женщиной. Каким-то образом Босх чувствовал свое тождество с этой сценкой, с первым мужчиной. «Этот одиночка – я, – думал он. – Я этот полуночник. Эстамп, с его резкими темными красками, не подходит к этой квартире. Почему Элинор его держит? Что она в нем разглядела?»
