Компания мало знакомых друг с другом людей отправляется в путешествие, но корабль, на котором они плыли, вынужден пристать к берегу для починки. На небольшом острове, где оказываются спутники, обнаруживаются останки корабля, который некогда потерпел здесь крушение. Обследуя разрушающееся судно, герои находят искусно выполненное рулевое колесо, будто обвитое многими парами черных рук. Тогда еще никто не догадывался, что представляет собой этот осколок прошлого…
Мне кажется, пришло время поведать о том, что на самом деле произошло с прогулочной яхтой Джима Бенсона — «Сьюзан Энн». И, конечно, что стало с теми, кто находился на ее борту: самим Большим Джимом, его дочерью Пенелопой, его компаньонами — Майклом Мактигом и Тадеусом Чедвиком, с леди Фитц-Ментон и ее любовником Алексеем Буриловым, преподобным доктором богословия Сватловом и его, к несчастью, прекрасной сестрой Флорой, а также с капитаном Джонсоном и всем экипажем «Сьюзан Энн».
Конечно, кое-что я уже рассказал, когда флоридские ловцы губок нашли нас с Деборой в пещере на Малом острове Пальм. Может, кто-то вспомнит об этом, хотя прошло уже пять лет.
«Сьюзан Энн» захватил карибский ураган. Первый удар почти потопил ее, сорвал шлюпки и снес радиорубку, убив при этом радиста. С трудом уйдя от урагана, яхта нашла убежище на одном из необитаемых островов Багамского архипелага, где ее в меру сил починили. Наконец, все еще с течью и едва способная плыть самостоятельно, она двинулась к Нассау, но попала в новый ураган и затонула со всем экипажем. Спаслись только Дебора и я. Конечно, кое-кто это помнит. Впечатляющий был рассказ, убедительный, и никто не задавал вопросов.
В этой истории был только один изъян… Все это — ложь.
Дебора — служанка леди Фитц-Ментол. Шотландка, кальвинистка и такая ярая моралистка, что, как однажды заметила ее милость десять минут в присутствии Деборы действуют на нее как порция слабительного. Сказано это было именно в присутствии самой Деборы: один из приемов, которыми ее милость ставила служанку на место. Должен признаться, что такая вопиющая благопристойность временами раздражала даже меня.
Дебора презирает ложь, — но я убедил ее, что, расскажи она правду, в благодарность ее немедленно поместят в сумасшедший дом безо всяких драматических эффектов и полетов в рай на ангельских крыльях.
К тому же существовала еще двойная нить ожерелья из драгоценных камней вокруг талии Деборы. Для сумасшедшего дома вещь бесполезная — там у нее их попросту отберут. Этот аргумент подействовал — шотландская скупость перевесила кальвинистскую чопорность и устранила все угрызения совести.
Потому капитан подобравшего нас корабля и услышал эту историю — что мы, мол, единственные уцелевшие с «Сьюзан Энн». Сраженные респектабельностью Деборы, ни он, ни многочисленные чиновники и репортеры в Ки Уэсте и Нью-Йорке тоже не задавали лишних вопросов.
Разве мог я тогда сказать правду? Рассказать о безымянном затонувшем корабле и черном колесе? Или об адских порождениях острова Рафферти, куда нас толкнули слуги черного колеса…
Меня это привело бы прямиком в тот же самый сумасшедший дом, которым я пугал Дебору!
Но теперь… что ж, думается мне, теперь правда никому не повредит. Я сменил имя и профессию. Думаю также, что в последнее время кругозор человечества расширился, больше внимания уделяется незримым силам. И, разумеется, наука сократила пропасть между реальным и тем, что еще недавно считалось невозможным.
В то время меня звали Росс Фенимор. Мне только что стукнуло тридцать, и я был врачом. Специальностью моей была эндокринология — наука о железах внутренней секреции. Обладая небольшим состоянием, я мог не заниматься врачебной практикой: никаких обязательств перед другими людьми у меня не было, а женой и детьми я еще не обзавелся.
Я сотрудничал с одной нью-йоркской клиникой. Это давало мне возможность вести интересовавшие меня исследования в лабораториях, куда иначе я бы не смог попасть. Я был кем-то вроде «мастера на все руки», помогая там, где возникала необходимость, — ассистировал в операциях и тому подобное. Жил тут же, в больнице, и продолжалось это уже три года.
В тот день я ассистировал Кертсону — оперировали рак груди. Случай был очень тяжелый. Наконец Кертсон отошел от стола и снял маску и перчатки; санитары перенесли пациентку на каталку и увезли. Кертсон — прекрасный хирург; к тому же один из немногих, кто делает всю работу сам, до последнего шва. Я следил, как его сильные тонкие пальцы с артистизмом гениального скульптора порхали над мышцами и нервами, венами и артериями, быстро вырезали, перевязывали, сшивали, чистили, устраняли последние остатки злокачественной опухоли. Его руки словно бы жили своей собственной, независимой жизнью.
Я нравился Кертсону, и он мне доверял. Это следовало из того, что он приглашал меня ассистировать в самых сложных операциях. Я гордился этим доверием.
Медсестры прибирали в операционной. Я проверял инструменты, когда Кертсон с ноткой официальности в голосе довольно резко сказал:
— Когда закончите, зайдите в мой кабинет.
— Конечно, доктор Кертсон.
