— Ты во многом прав, Малыш, — медленно сказал хоббит. — Жаль только, что ты не сказал нам этого раньше. И что же ты теперь намерен делать? Спорить с тобой я не стану — у каждого своя вера, и бессмысленно обсуждать, которая из них лучше. Гораздо важнее другое — что ты теперь намерен делать? Куда пойдешь? Мы долго были друзьями, мы рубились плечо к плечу, и нам не все равно, куда ты теперь пойдешь. Я ведь так понимаю, ты хочешь уйти?
Наступило тяжелое молчание. Торин сопел, кривя губы и сжимая кулаки, Малыш же совсем опустил голову.
Над ними шумел ветер в ветвях; сентябрьское солнце, уже нежаркое, играло лучами на алых боках усеявших кочки лесных ягод; где-то неподалеку сидели в кружке эльфы, и принц Форве, что-то говоря своим спутникам, время от времени бросал озабоченные взоры на заросли, где скрывались друзья.
Все это ворвалось в сознание хоббита — вместе с острой, незнакомой доныне болью в сердце; он не знал, что такое потери, теперь же, когда уходил друг, с которым было столько пройдено вместе, — пришло чувство, будто ржавый тупой нож режет по живому. И под напором этого нового чувства Фолко едва не зашатался. Малыш не должен уходить, он не может уйти, это дико, чудовищно!
— Послушай, тангар, — хрипло проговорил Торин, — я уж хотел сказать тебе все, что думаю, но Фолко меня удержал. Ты вот только что толковал о свободе, а этот Олмер несет всем такую несвободу, по сравнению с которой те пределы, что наложены на тебя и нас этими браслетами, покажутся детскими игрушками! Помысли об этом. И еще — нам с хоббитом будет очень не хватать тебя…
— А почему вы решили, что я хочу куда-то уйти? — тихо вымолвил Малыш каким-то очень странным, отрешенным голосом. — Мне идти некуда… Я только объяснил, почему не пошел с вами к Орлангуру.
— И слукавил, — тихо сказал Фолко.
В нем все натянулось до последнего предела, незримая струна еле слышно звенела, вот-вот готовая лопнуть. Малыш вздрогнул, будто ужаленный, Торин разинул рот и изумленно воззрился на хоббита, а тот, подхваченный странной волной, говорил, уже не в силах сдержаться:
— Ты не пошел не потому, что стремился оградить свою свободу от возможных посягательств. Ты боялся, что всезнающий Дракон скажет нам о тебе нечто такое, что ты хотел бы скрыть. Скажи лучше сам, что тебя гнетет.
Малыш прижал обе руки к горлу, словно ему не хватало воздуха, и отшатнулся от хоббита, как от зачумленного.
— Что ты такое несешь… — начал было Торин, но Фолко властно перебил его:
— Помолчи, Торин! Малыш! Сказать тебе, чего ты боишься? Ты знаешь, что может содеять с тобой Махар, Ауле, ваш Предвечный Отец! Ты поступил опрометчиво, не задумываясь о последствиях — а они оказались такими, что твоя совесть не выдержала. Ты постарался искупить совершенное, ты честно и храбро сражался, все еще колеблясь между сторонами. Я понимаю тебя — я сам испытал нечто подобное в отряде Отона, когда мне казалось немыслимым поднять меч на тех, с кем я спал у одного костра и кто делился со мной походной краюхой. Скажи нам, и мы поймем тебя. Хватит метаться! Придется выбирать, хотя и выбирать-то, по сути, тебе не из чего.
На Малыша было страшно смотреть. Он стоял, шатаясь, бледный как смерть, тяжело дыша. На лице блестели крупные бисеринки пота. Фолко с некоторым страхом следил — не рванется ли рука Маленького Гнома к оружию, влекомая беспросветным отчаянием, охватившим его?
Однако судорожно стиснутые кулаки Малыша разжались, глубокая морщина, прорезавшая лоб, на время разгладилась, и Фолко внутренне возликовал — чаши весов склонились на их сторону.
— Хорошо, — выдавил из себя Малыш. — Так и быть, ладно. Не знаю, как ты узнал, но ладно… Торин, положи топор.
Совершенно сбитый с толку Торин послушно положил топор на землю. Малыш глубоко вздохнул, огляделся — как бы прощаясь на всякий случай с этим миром — и заговорил. Первые же его слова ударили хоббита и Торина словно громом.
— Да, ты прав, — опуская глаза, с трудом выговорил Малыш. — Я действительно знал раньше Олмера… и выполнял кое-какие его просьбы…
И он заговорил, сбивчиво, захлебываясь, словно торопился наконец выплеснуть из себя наболевшее; потрясенные друзья только молча слушали…
