…в глазах Костика заметался страх – неподдельный, жутковатый.– Я не говорил тебе – боялся, что за сумасшедшего меня примешь! – но теперь, после твоих слов… Тут вот какая история… Мне в последний месяц все попадается девица одна. Довольно красивая, вся в черном, с ног до головы, только помада красная. Я иду себе по улице, а она навстречу. И смотрит на меня. Улыбается.– По какой улице?– Да в том-то и фокус, что по разным! И всегда – навстречу! Причем в разных местах! Степ, она за мной следит! Несколько дней назад я не выдержал, взял и спросил: «Чего вам от меня надо-то, девушка?» У меня до сих пор мурашки по коже… Я не трус, но тут… Пробрало, Степ. Знаешь, чего она мне ответила? «Как же мне с вами расстаться? Ведь я – ваша Смерть…»
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука…
Руки у нее сильные, некрасивые – сплошные мускулы; кисти крупные, ладони твердые. Ноги такие же прямые и мускулистые, крупная стопа, твердая ступня. Задница маленькая, плоская, а на копчике татуировка: ящерка, хвост которой уходит в прорезь между ягодицами. Обалдеть. Хорошо хоть кольцо себе не захреначила в клитор, а то ему и такая однажды попалась… Ох уж эти девки, которые всякой дурью пытаются придать себе оригинальности! Да на кой ему, мужику, такая оригинальность?! Ему нужна нормальная баба, с положенными природой округлостями, а с не жопой размером в два кулака и мышцами с анатомического плаката для старших классов!
А в ней ничего не было мягкого, округлого, женственного. Кроме, пожалуй, маленьких курносых сисек, чудом проросших на костлявых ребрах. Степан, впрочем, особо не стал с ними цацкаться. Из принципа. Она добивалась, чтобы он ее трахнул? Он трахнул. А ласки-нежности – это из другой оперетты. Это не с ней.
Он отвалился от нее сразу же, как только затихло последнее содрогание оргазма. Она с загадочной полуулыбкой смотрела в потолок. Затем потянулась к своей сумочке, валявшейся на полу вместе с одеждой, вытащила оттуда сигареты, закурила, не спросясь.
– Пепельница у тебя есть? – Она снова откинулась на подушку, рассматривая, как распрямляются завитки дыма, уходя вверх. Серебряные браслеты тонко звякнули, скользнув по ее смуглой руке.
– Нет. Пойди на кухню, возьми блюдце в шкафчике. Там и докуривай. У меня в спальне не курят.
– Неужели я тебе до такой степени неприятна?
Степан немного смутился. Одно дело думать, а другое – сказать подобное в лоб. Женщине такое не говорят… Даже такому буратино, как эта Кира!
– Я не люблю табачный дым.
Кира, ничуть не стесняясь, соскользнула с постели и потопала в сторону кухни. При движении ящерка будто зашевелила хвостом между ее ягодицами, и в этом было что-то… зоофилия какая-то, честное слово!
Степан раскинулся на постели, благо она освободилась. И зачем он ей уступил? Она извела его за последний месяц почти прямыми предложениями переспать. Ну, извела просто! Он уже не знал, куда деваться… Хотя разгорелось любопытство: за этим что-то кроется? Какой-то сюрприз? Может, она в постели большая мастерица и хочет удивить его изысками?
Ну вот, переспали. И что? И зачем? Конечно, он ее начальник, – не исключено, что она хотела его расположить к себе, чтобы… Ну, прибавку к зарплате попросить, к примеру…
Да только? чтобы
Ее подозрительно долго не было. За полчаса можно уже и полпачки выкурить. Что она там делает, интересно? Может, ест? Или в туалете сидит?
Степан решил еще подождать. Но через двадцать минут не выдержал и, натянув трусы, двинулся в сторону кухни. Заглянул по ходу в коридор: под дверью туалета света нет, в ванной тоже. Ладно, идем дальше…
Она сидела на кухне, голым задом на табуретке. Спина взгорбилась хребтом, резко натянувшим жалкую сухую кожу. Интересно, она себя диетами изводит, дура, или просто бог обделил?
Она не повернула голову в сторону двери, и Степан обошел стол. Зрелище ему открылось следующее: перед Кирой стояла бутыль водки, оплавляя замороженные бока, и стакан. Сама она клевала носом над ним. Опытным глазом смерив бутыль, Степан прикинул, что девица заглотнула не меньше двухсот, – бутыль была целой, нераспечатанной, когда он положил ее в морозилку. Еще примерно пятьдесят бездарно нагревалось в стакане.
Он подавил волну отвращения, смешанную с некоторой жалостью. Вот ведь уё… моё. Надо ж такой уродиться нелепой. И зачем он только ей уступил, чтоб ее!.. Возюкайся теперь с этой дурой!
Он взял Киру за обе руки, потянул с табурета в свою сторону. Она приподнялась и сразу же рухнула на него. Он ощутил мягкость ее груди. «Хоть какие-то половые признаки, – буркнул он мысленно. – А то трахнул неизвестно что…»
Пришлось ее обратно загрузить в постель – в таком-то состоянии. А он так надеялся, что она свалит… Одеть ее, что ли, и отвезти домой? Но кто там, у нее дома? У подъезда не высадишь, она ж и двух шагов не в состоянии сделать… придется ее до квартиры волочь, а там звонить… Мож, она одна живет, но как знать… С родней встречаться не хотелось. А мож, она и замужем, между прочим.
Он отыскал под одеялом ее правую руку: кольца не было. Ну, правильно, кому такое буратино нужно!
