После смерти Сталина в 1953 году депортированным грекам, получившим советское гражданство, было разрешено вернуться из Средней Азии. (Большинство отправилось обратно в Грузию, несмотря на то, что их дома и земля были проданы или конфискованы после 1949 года.) Остальные – те, кто сохранил греческие документы, выданные страной, которой они никогда не видели, – остались в изгнании. Кажется, на этом этапе их представление о собственном статусе и отношениях с Грецией начало меняться. Они приняли свое первое великое переселение, бегство от турок в Понте, как эмиграцию, переезд на новые берега того же моря. Но сталинская депортация превратила понтийских греков в беженцев в их собственных глазах.
Доктор Эффи Вутира обратила внимание на то, что современное употребление слова “беженец”, особенно в английском языке, предполагает существование национального государства. К середине XX века стало считаться само собой разумеющимся, что каждый человек – член национального сообщества. Каждый человек где‑то находится дома, согласно собственному паспорту. Большое и постоянно возрастающее число новоявленных международных “бездомных” – беженцев – составили, таким образом, люди, чье бедственное положение заключалось в том, что они были разлучены с государством, которому принадлежали по праву. Именно поэтому мы почти всегда прибавляем к этому термину прилагательное, указывающее на национальность, как в словосочетаниях “боснийский/польский/заирский беженец”. Беженец – это человек, который некогда имел нацию, но утратил ее.
Это странный, неприемлемый способ обозначения миллионов перемещенных лиц и целых семей, гонимых туда-сюда мировыми приливами, но сами перемещенные его используют все чаще – именно потому, что слово “беженец” подразумевает некую государственную принадлежность. Так было не всегда. Шотландские горцы, говорящие на гэльском языке, которые были выдворены из своих городков и перевезены в Канаду, считали себя не беженцами, а эмигрантами, несмотря на то, что их отъезд (“чистка шотландского высокогорья”) обычно не был добровольным. Понтийские греки, бежавшие из Трапезунда, чтобы держать пляжные кафе в Сухуми, издавать газеты в Одессе или разводить виноградники в Грузии, оплакивали свои утраченные дома, но готовились пустить новые корни. Однако когда Сталин выдернул их с Черного моря и выбросил в среднеазиатской пустыне, угрожая всему их сообществу физическим и культурным вымиранием, они уже не могли больше считать себя эмигрантами. На этот раз они были не просто переселены, а приговорены.
В Средней Азии перед понтийскими греками встал выбор между двумя крайностями. Один путь состоял в том, чтобы раствориться в советском обществе и пытаться подняться по партийной лестнице, что и сделали многие греки. Другой состоял в том, чтобы отвергнуть всю новую среду целиком. В конце концов этот выбор был отменен. Коммунистическая партия и Советский Союз опрокинулись и затонули, оставив приспособленцев и отказников в одной прохудившейся лодке: все они оказались неказахскими или неузбекскими “колонизаторами” в новообразованных независимых мусульманских государствах. “Коренное население”, которое закономерно не проводило различия между чужаками, прибывшими в их страну как завоеватели, имперские поселенцы или ссыльные, претендовало на земли и бюрократические посты, занятые русскими, украинцами, крымскими татарами, греками, поволжскими немцами или месхетинскими турками, и начало наступать. К 1990 году беспорядки на этнической почве между местными и “пришельцами” вспыхивали по всем республикам Средней Азии. Теперь перед лицом этой новой безысходности понтийские греки воззвали к “своей нации” – Греции.
Волна эмиграции в Грецию имела место в первые годы после русской революции, некоторым грекам удалось бежать в 1938–1939 годах, после Большого террора. Но затем внешние границы Советского Союза закрылись для них наглухо. Они открылись снова только через без малого пятьдесят лет, когда Михаил Горбачев начал снимать запрет на массовую эмиграцию.
