Иногда на таком отыгрывании может держаться само чувство коллективной идентичности. Бур определяет себя через разнообразные маркеры, включая язык и кальвинистскую религиозную культуру, но если он больше не может физически демонстрировать свою власть над черными в новой Южной Африке, в своих собственных глазах он становится уже, возможно, не вполне буром. Подобным же образом демонстрация превосходства над другими была неотъемлемой частью русского имперского национализма. Прежде всего это относится к казакам, которые, отделяя себя от “оседлых” русских и в то же время считая, что назначены носителями главных русских ценностей, демонстрируют этот синдром с особенной мрачной выразительностью. Русский – это тот, кто подавляет “нерусских”.
Понятие казачества развилось из идеи касты воинов, чьей миссией было защищать и расширять российские границы. Религиозная и расовая нетерпимость была встроена в эту идеологию еще на ранней стадии, и как цари, так и советские правители знали, как польстить казачьему самолюбию. В Новочеркасске, который сейчас представляет собой неофициальную столицу донского казачества, есть триумфальная арка в ознаменование заслуг казаков в победе над Наполеоном в 1812 году; памятник средневековому казацкому атаману Ермаку стоит на главной площади, а в музее выставлена золотая сабля, которую поднес своему лихому казаку[26] царь Александр I. Ордена всегда лились рекой, но цель всех этих почестей была в том, чтобы отвлечь казаков от их реального бесправия и бедности.
И это сработало. Сто лет донские казаки прожили во сне: это был сон о всаднике, который скачет галопом через бескрайние просторы, и страх, как ветер, рябью бежит перед ним по траве.
В этом была зловещая красота, которая пленяла воображение самых неожиданных людей. Исаак Бабель описывал, как ребенком во время погрома 1905 года в Николаеве смотрел на отца, с мольбой ползавшего на коленях по разбитым стеклам своей лавки перед проезжавшим по улице казачьим кавалерийским патрулем. В этой сцене внимание сосредоточено не на унижении еврея, а на грозном изяществе казачьего офицера, который проезжает мимо жертвы погромщиков, рассеянно прикоснувшись к фуражке и не соблаговолив даже посмотреть вниз.
Несколькими годами позже, словно поддавшись пагубным чарам, наложенным на него в детстве, Бабель, в своем пенсне, сам водрузился на казацкое седло. Он вступил в красную кавалерию после большевистской революции, как солдат Конармии проехал от Черного моря до сердца Польши, и лошадь его проскакала по улицам пылающих еврейских местечек.
Казака определяли его сила, раса и мужская гордость. Затем в течение одного века последовательно наступили два конца света: и революция 1917 года, и ее смерть в 1991 году, согласно их собственным манифестам, должны были отправить эти три ценности в музей. Однако сталинский имперский режим – великорусский шовинизм, подпоясанный красной звездой, – нашел им применение, как и постсоветская, предкапиталистическая Россия в 1990‑е годы. Сила пользуется наибольшим спросом вокруг всех российских границ, а нередко и в городах. И поскольку казаки видят в происходящих беспорядках новый кризис русской нации, они снова открыли для себя мужскую профессию воина.
Волонтеры из донских казаков воевали и погибали в новом независимом государстве Молдова, защищая русское меньшинство Приднестровья от румыноговорящего большинства. Кубанские и донские казаки мелькали в боях Северного Кавказа, открыто заявляя, что защищают российские пределы, поддерживая абхазских или осетинских повстанцев против Грузии. Во имя славянского братства более пятисот казаков-добровольцев вступили в сербское ополчение, воюющее в Боснии.
Каким образом эта защита русского духа может в то же самое время рассматриваться как защита казачества, отделяющего себя от русских? Здесь запутанная казацкая идентичность заходит в тупик безысходного противоречия. С одной стороны, казакам не терпится поднять оружие против тех нехристиан и неславян, которые имеют наглость претендовать на господство над русскими. С другой стороны, сами казаки были прельщены той ярмаркой этнического и языкового национализма, раскинувшейся вокруг всего Черного моря, на которой торгуют ходкими идентичностями. Они объявили себя особой этнической группой – казацким
