В тот же промежуток между вздохами перед моими глазами пронеслось другое воспоминание, в этот раз — о моем отце. Ну, то есть о нас обоих, сидевших у костра на пляже, после целого дня плаванья на каяках по Тихоокеанскому Северо-Западу. Мы с сестрой пили горячий шоколад, жарили маршмеллоу и обжигали себе пальцы, стаскивая их с пальцев, чтобы сделать для взрослых смор. Мы обе гордо протянули готовый десерт одному из взрослых, затем вернулись к созданию следующего, больше восторгаясь процессом создания, нежели настоящим поеданием.
Мой отец и мать сидели на выброшенном на берег дереве, моя мама устроилась между ног отца, его руки скрылись в её волосах и массажировали её плечи. Мои дядюшки тоже были там, и две сестры мамы с несколькими мамиными кузинами.
Они пили кое-что намного крепче горячего шоколада.
Они передавали бутылку, рассказывая истории и шутки и смеясь.
Мы с Зои были единственными детьми, и нас скоро должны были отправить спать, тогда как взрослые не лягут ещё несколько часов. Тем временем нам поручили делать десерт, так что я только вполуха слушала, что они говорят, сосредоточившись на том, чтобы получить идеальную коричнево-чёрную корочку перед тем, как засунуть маршмеллоу между двумя крекерами и кусочком шоколада Hershey’s, который Зои держала наготове на бумажной тарелочке.
В какой-то момент я вспомнила голос отца, точно раскат грома заглушивший остальные смешки. Даже тогда, в возрасте лет семи, я понимала, что он уже слегка перебрал с алкоголем.
— …Тебя определённо правильно нарекли, — пошутил отец, обращаясь к дяде Чарльзу и качая головой. — Как ты вышел сухим из этого дерьма, серьёзно…? Я был бы уже мёртв.
Это шутки моего воображения, или при этих словах он издал тот щелкающий звук?
— … Ты даже получил правильный цвет глаз вдобавок ко всему остальному, — дразняще добавил мой папа. — Тебе стоит начать носить четырёхлистный клевер, просто чтобы поддразнить остальных…
— Чтобы дать тебе ещё одну причину насмехаться надо мной, брат? — сказал дядя Чарльз. — Нет уж, спасибо. Мне больше нравится думать, что я сам по себе даю тебе достаточно поводов для веселья…
Заметив, что я смотрю на него с той стороны костра, он подмигнул мне, слабо улыбаясь и поднося бутылку с алкоголем к губам. Он отпил большой глоток, затем передал бутылку маминой тёте. Одна из маминых кузин удобно устроилась у него между ног, положив голову на его бедро. Тогда я не думала об этом, но сейчас, в своём воспоминании я ясно видела её руку, поглаживавшую его икру под широкими штанами.
Мой папа снова расхохотался.
— Какая тебе разница? Вероятно, ты и это сумеешь обратить в свою выгоду… — он взглянул на меня, заметив, что я наблюдаю. — И прекрати развращать моих дочерей. Я уже вижу, что ты потихоньку начинаешь промывать им мозги.
— Не обеим, — дядя Чарльз ещё шире улыбнулся мне, снова подмигивая, в этот раз заговорщически. — Только одной из них, вероятно. Особенно огненной, если я не ошибаюсь…
— Оставь мою Мири в покое… — пожурил его мой папа, но голос все ещё звучал почти шутя. — Она может и не жить под твоей счастливой звездой, брат. Я бы хотел, чтобы она дожила до старости, если ты думаешь о том же…
— Она доживёт, — сказал дядя Чарльз, все ещё не отводя своих зелёных глаз от меня. — Это единственное, что я совершенно точно могу обещать тебе, брат… ничто не убьёт мою маленькую Мири. Я этого не допущу.
— Фаустус, — пробормотала я.
Звук собственного голоса выдернул меня из этого фильма прошлого.
Я вновь сфокусировалась на этих прекрасных, наполненных светом глазах, видя их сейчас, в настоящем, под резким белым светом вместо желтовато-оранжевого света пламени. Безупречного нефритового цвета молодой листвы, сейчас они оставались такими же изумительными, какими я помнила их с детства.
Понимание омыло меня, поднимая волну тошноты в животе.
— Фаустус на латыни значит «удача», — произнесла я.
Его улыбка вернулась, в этот раз более натужная, но он ничего не сказал.
Он даже не кивнул, чтобы подтвердить мои слова.
Я видела, как его выражение становится серьёзным, пока он продолжал наблюдать за моим лицом. Я буквально чувствовала, как он хочет, чтобы я сложила частицы воедино, чтобы все предстало цельной картиной. Я чувствовала, как он хочет, чтобы я это приняла.
Приняла его, возможно.
— Ты — Счастливчик, — сказала я. — Ты Счастливчик Люцифер.
Я едва не задохнулась от этих слов.
— Давай пройдём куда-нибудь, где мы сможем поговорить, — сказал он, вновь сжимая мои руки. Он взглянул на Ника и Энджел — не совсем равнодушно, но определённо с некоторым пренебрежением. — … Наедине, — добавил он тише, на мгновение прислонившись своим лбом к моему. — Потом ты можешь решить, что скажешь своим друзьям, но я думаю, что сначала мы должны поговорить наедине, Мириам.
Я кивнула, чувствуя, как эта теснота в груди усиливается.
Я неохотно взглянула на Энджел и Ника, затем на стоявших там четверых видящих, чьи лица все ещё не несли никакого выражения. На красноглазого я смотрела дольше всего.
— Они будут в полной безопасности, — заверил меня дядя Чарльз.
