Но жизнь в стране и государстве, неожиданно для большинства ее граждан перевернувшаяся с ног на голову, породившая страшный хаос и разор, кровавые межнациональные стычки, постепенно налаживалась, как налаживается она в развороченном медведем муравейнике, и оказалось, чтобы наладить ее окончательно, без русского патриотизма и патриотов не обойтись. Увы, Ефим Гренкин этого перехода не заметил, или не захотел замечать, и продолжал дуть в прежнюю дуду: мол, вот и Сталин, идейный и нравственный двойник Гитлера, в свое время тоже поворотился к русскому патриотизму, а из этого яичка вылупился ужасающий по своей несправедливости и жестокости Тридцать Седьмой Год, когда беспощадно давили всякое свободомыслие, и, как следствие, страшные, — в сорок, если не все шестьдесят и более миллионов, — потери во время войны; новая вспышка антисемитизма к концу сороковых, чуть ли не обернувшаяся депортацией всех евреев в Бирободжан, засилье партаппарата, стагнация и прочие мерзости. И несгибаемого Гренкина вытурили с телевидения. Какое-то время он околачивался на радио, затем куда-то пропал, выскочил на Украине, там громил все русское, как символ отсталости, но и на Украине тоже к власти пришли новые люди, а с ними и новая политика, и там Гренкин оказался лишним. Долго о нем не было ничего слышно, а вынырнул он в Угорске под фамилией Гречихин, присвоил псевдоним Угорский, которым и подписывал свои статьи.
Удивительное дело: Гренкин-Гречихин-Угорский сделал вид, что не признал Нескина. Он лишь искоса глянул на него своими выпуклыми глазами и все внимание обратил на Осевкина.
— Что там сейчас говорят? — спросил тот у редактора газеты, щуря левый глаз, точно целился в него из пистолета.
— Сейчас еще ничего: спят. А многие уехали еще ночью. Но общее мнение, составившееся вчера, можно выразить примерно так: «Этот Осевкин не умеет себя вести в порядочном обществе».
Как показалось Нескину, слова «Этот Осевкин» Гречихин-Угорский выговорил с особой интонацией. И даже с удовольствием. Похоже, он и сам придерживался того же мнения.
«Интересное кино», — подумал Нескин. И тоже не без удовольствия.
— Ничего, — проворчал Осевкин с презрительной усмешкой. И, повернувшись к Нескину: — Как видишь, Арончик, мы тоже не чужды элементов демократии. — И снова к редактору газеты: — О надписях на заборах что-нибудь слыхал?
— Весь город о них говорит.
— Так вот, Ефим, в своей газетенке дай развернутый обзор… — или как это у вас называется? — событий за минувшую неделю. О надписях скажи, что в городе поднимают голову национал-фашисты, для которых… Дальше сам что-нибудь придумай. Но не пережми. Так, походя. А выделить надо вот что: на Комбинате будет расширено производство продукции, комбинат выходит из кризиса, будут заключены новые договора с зарубежными поставщиками, увеличены инвестиции, в результате чего… Ну и так далее. Короче говоря, с одной стороны — фашисты, с другой — процветание города и его граждан.
— Я понял, — склонил голову Гречихин-Угорский. — Сделаю в лучшем виде.
— И там что-нибудь про нанотехнологии… Не забудь про грандиозные планы администрации города, о том, что полиция, несмотря на переименование, не туда пялит свои гляделки, что общественность возмущена, что молодое поколение должно воспитываться на примерах…
— Можете не продолжать, — поморгал глазами Гречихин-Угорский с видом превосходства над человеком, ничего не смыслящим в его деле. — Но должен вам заметить, что скандал разразился из-за невыдачи зарплаты. Как вы, Семен Иванович, собираетесь решить этот вопрос? — И тут же заспешил, оправдываясь: — Я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Я только хочу сказать, что вы велели сделать обзор за неделю, но, сами понимаете, что обойти этот вопрос в обзоре, это все равно, что не сказать ничего. Более того, поставить под сомнение все ваши благие, так сказать…
— Заткнись! — прошипел Осевкин. — Много болтаешь! Можешь намекнуть, что с улучшением положения на Комбинате… и так далее. Сам докумекаешь, или разжевать?
— Не извольте беспокоиться, Семен Иванович, — заюлил Гречихин-Угорский, и лицо его расплылось в сладчайшей улыбке. Однако глаза моргали еще чаще, будто скрывали действительные мысли своего хозяина. — Все сделаю в лучшем виде!
— И как только тебя держали в Москве на ЦТ, — усмехнулся Осевкин, довольный произошедшей переменой в поведении редактора.
А тот промолчал и даже потупился, и Нескин понял, что жизнь так круто обошлась с бывшим Гренкиным, что от его бывшего апломба не осталось почти ничего. Разве что какая-нибудь малость.
— Напишешь — принесешь мне, — добавил Осевкин жестким голосом. После чего махнул рукой, отпуская редактора.
— Я удивляюсь тебе, Сева, — заговорил Нескин, едва за Гречихиным-Угорским закрылась дверь, несколько озадаченный такой забывчивостью бывшего приятеля, не близкого, но все-таки, — что ты связался с этим идиотом. От таких людей лучше держаться подальше.
— Это почему же?
— А продаст он тебя со всеми твоими потрохами. Ему это не впервой.
