Я могу только снова кивнуть. Мой мозг болит, как будто он поражен смертельной болезнью и медленно чернеет. Я знаю, что если я сейчас вернусь в участок, то мне придется признаться Вудсу во всем; мне придется объяснить то ужасное совпадение, что каким-то образом я познакомился с подозреваемым лично. Его первой заботой будет то, насколько серьезной опасности это подвергнет все дело, но моя первая забота и единственное, что сейчас имеет значение, — это чтобы Ребекке Харпер больше не пришлось убивать. И у меня есть идея.
Я звоню Фионе Ли.
«Обидчивый?» Сообщение отправлено прямо на голосовую почту. Чушь собачья. Я оставляю ей сообщение с просьбой, ну, на самом деле говорю ей, что что бы ни случилось, она не должна публиковать фотографию подозреваемого, которого она знает как Данни-Джо. Я повторяю это дважды, делая ударение на слове «не надо». Я надеюсь, что она понимает сообщение во всех смыслах.
Я высаживаю Дэвис на вокзале и говорю ей, чтобы она последовала за Хардингом и Уиллисом на склад и сообщила мне, что они найдут. Затем я говорю ей отложить интервью для прессы, которое мы запланировали, отвечать на любые звонки и ждать, пока я вернусь.
«Но я думал, ты хочешь, чтобы ее фотография была опубликована? Я думал, ты хочешь стать достоянием общественности? И мне специально сделали прическу, которая, черт возьми, тоже обошлась мне в целое состояние».
«Подожди, пока я не разрешу. О, и Дэвис…» Она оборачивается, и я улыбаюсь, кивая ей головой. «Тебя ограбили».
Я подъезжаю к своей, нашей квартире и выключаю двигатель. Инстинктивно моя голова опускается на руки, тяжелая, как шар для боулинга. Я думаю о Джанет Бакстер в ее практичных туфлях и практичном кардигане, о том моменте, когда я сказал ей, что ее муж был убит, наблюдая, как горе каким-то образом расползается по ее лицу, как ядовитый плющ. И в моем сознании вспыхивает образ пятилетней девочки, хорошенькой маленькой блондинки, подвергающейся постоянному насилию, вынужденной наблюдать, как ее собственную мать избивают и насилуют группой незнакомых мужчин, как ее отец заставляет ее делать невыразимые вещи. Образы вскрытых, окровавленных запястий проносятся передо мной, как стоп-кадры, и я вижу, как она торжествующе держит на руках ребенка — совсем крошку. По ее рукам течет кровь, когда она поднимает его, как трофей.
Разговаривая с доктором Мэгнессон, я понял, что Ребекка Харпер еще опаснее, чем я мог себе представить. Возможно, теперь у меня есть некоторое представление, почему и как она стала такой, какая она есть. И это вызывает у меня боль в груди, ты знаешь, одну из тех глубоких, ноющих, пустых болей, от которых перехватывает дыхание. Мой разум ускользает, как ртуть, во все стороны, противоречивое соединение печали и жалости ко всем вовлеченным. И все же я не могу, я не должен чувствовать тягу к сопереживанию. Я должен думать о жертвах, я должен помнить, что Мэгнессон сказал о психопатах и их гипнотической силе убеждения, их манипулятивных личинах. И все же часть меня чувствует, что она, Ребекка Харпер, сама не более чем жертва.
Я беру свой телефон и смотрю на него. Я понимаю, что это авантюра, которая может стоить мне всего расследования, возможно, даже моей карьеры. Я делаю глубокий вдох.
«Привет, это Дэниел, — пишу я. — я не могу перестать думать о тебе. Мы можем встретиться сегодня вечером?»
В парке оживленно, полно женщин с детскими колясками, несметное количество детей на буксире. Пронзительные крики детского восторга наполняют теплый весенний полдень, когда игровой парк заполняется маленькими людьми, их матери пытаются вести друг с другом разговоры, которые неизбежно прерываются, когда они занимаются своими перевозбужденными отпрысками.
«Это особенный день Джорджа»… да, это так, — воркует она, поднимая его из суперсовременной коляски и закрепляя на детских качелях.
«Веееееееее!» — она смеется, пытаясь нежно подтолкнуть его, ее сердце наполняется чем-то близким к радости, когда его маленькое личико озаряется. Он смеется милым, булькающим, заразительным хихиканьем. Сегодня будет его лучший день в жизни, и если бы он мог, то запомнил бы его таким. Она навсегда сохранит его в своем сердце и памяти, дорожа его последними улыбками и смешками. Его глаза расширяются, когда она толкает его взад-вперед и кормит мороженым, которое не одобрила бы его мать. После того, как он посидел на качелях, она отводит его на лужайку у пруда, где он может понаблюдать за утками и лебедями.
