Такой работы у Маркела Сердобова ещё не было: всепоглощающей, безотчётной, вязкой тьмы он не создавал прежде. Он закончил, и в созданный мрак погрузилось всё – и мастерская, и медяк луны, и вся Пенза целиком. В обезьяннике, куда Маркел попал за дебош, его прекрасно знали. Завершив полотно «Чёрное солнце», художник выбрался на улицу, ведомый то ли душевным порывом, то ли выпитой накануне водкой. Драка, разбитая реклама – и вот он заперт в проржавевшей камере. Впрочем, капитан Юрий Самарин, приятель Сердобова, знал, держать живописца не имеет смысла. Он пришёл в себя, и теперь готов к встрече с поклонниками. Игорь Каргов, спонсирующий открытие новой картинной галереи, терпеть не мог живопись. Смысл в этой мазне? Но тьма, протянувшая щупальца с полотна Маркела, захватила его естество целиком. Неожиданно для себя самого миллионер предлагает художнику продать работу. Но нет, она не продаётся, а дарится. Если бы оба участника сделки знали, к каким трагическим последствиям приведёт их встреча…
Разбрасывая чёрные кляксы своих чернил, тьма превратилась в многолапое, хвостатое и страшное нечто. Она расползалась уродливой, гадкой тварью, пока все звёзды не угасли от её дёгтя. Злобно и радостно ухмыляясь тысячью оттенков своей кромешной души, темнота похищала распутья улиц, причалы площадей и островки дворов. Пенза исчезала, таяли её мосты, театры, скверы и памятники, ибо мгла, чарами более тёмными, чем полночь, скрадывала всё, что ей попадалось. Божественные небеса истлели и где-то вместе с угасшим солнцем ещё одна наивная любовь умерла преданной, оболганной и распятой. Спустя мгновение тьма окончательно проглотила город, и художник раздосадовано отбросил кисть, отступив от застланного чернотой холста к синему пятну луны, разлившемуся под окном неряшливой мастерской. Пролившись с ночной агатовой ткани, лунный эль очертил статные линии профиля, тревожно стиснутые губы и колючий от щетины подбородок живописца.
Бродя отшельницей ночь смолила фасады, балконы и крыши соседних домов, а в комнату мастерской полнолунием вошла бескрайняя тоска. Удручённо взирая на померкший обломок улицы, сиротливо освещаемый одиноким фонарём, Маркел Сердобов подавленно отёр репьистые иглы янтарно-бледных волос, ибо мгла, царившая в неупокоенной душе мастера, была гораздо страшнее той, что оставил он на холсте. Уронив отрешённый взгляд в ничто, коварно молчащее за мраком простецкой занавески, творец несмело прикоснулся к плечу влезшей в дом темноты.
«Закурить и выпить, пока не ушла ночь!» – мраком на мрак высыпались помыслы живописца, взором эпилептика, ухватившегося за ледяной браслет луны, серебром пылающий в замшевой парче небес. Любимица поэтов и ведьм плескала через окно таинственное, магическое зелье, синим шёлком выкрасившее разбросанную кожуру изломанных пачек, по чьим унылым надписям, голосящим, что курение вредит всеобщему здоровью, Маркел зашагал к столу. Воспламенив очередную сигарету он вдохнул мускатные лоскуты дыма, как глотает целительное снадобье человек, ищущий покоя и забвения. Вздёрнутая на потолке лампа, тускло обнажавшая неухоженный гардероб комнаты, теперь, казалось, выплавляла свой мутный янтарь на него одного. – «Паршиво так, что сдохнуть не жалко…» – отзвенели потускнелые медяки мыслей и Маркел небрежно швырнул дымившийся бычок в помятую корзину ведра, уже переполненную обгорелыми останками сигарет. Не отыскав ни крупицы света в себе, Маркел вновь глянул в старинный дублон луны и вдруг подогнулся зарезанный невидимым толчком в грудь. Кашель пристал будто неотвратимое несчастье, словно неисчерпаемая печаль, до хрипоты раздирая нутро. Сложившись пополам и отплёвываясь, художник подобрёл к магическому квадрату окна, где неряшливым, перепутанным сборищем, торчали на деревянной подошве подоконника, опустошённые бутылки, оттеняя бездонное естество полуночи с медным венком луны. Пленившись ею, одинокий мастер налил в стакан милосердной водки, в омуте которой туманом стелилась вся безмерная грусть, делившая с ним бессонницу. Заглотнув крепительное зелье, он отравлено стиснул зубы, зажмурился и не дожидаясь желанного облегчения, наполнил гранёную чашу вновь, опорожнив её так, будто до этого ничего не пил. Водка, мучительной горечью истины, обожгла сердце, дотла, спалив безысходную тоску, и кисть вновь забилась в руке живописца, разбрасывая и рассыпая по холсту козни, хитрости, лживые секреты тьмы, все оттенки и каверзные маски её.
– Закончено… – прошептал художник, околдованный изображённой мглой и осушив последнюю рюмку, он отбросил выцеженную бутылку, вырвавшись в обманчивые переплетения улицы, в коварные сети её. Всё пропало в безжизненном мраке, написанного полотна, истлела, засорённая мастерская, померк, бесовский гривенник луны, исчезли страницы и строки улиц, безвозвратно стёртого города.
Отвратительная ржавчина лужами расползлась по бересте дряблой, крошащейся штукатурки. Безобразные, грязные стены, смердели отбросами поломанных, пропащих судеб некогда коротавших здесь свой беспутный тюремный срок.
