— Нет, нет, что ты! — ответил Кабаков и запрещающе поднял руку.
— Видите ли, Фаузи, людей не таких умных и сообразительных, как вы, мы вынуждены предупреждать, во-первых, что им придется вытерпеть непереносимую боль и даже утратить тот или иной орган, если они меня огорчат, и, во-вторых, что они могут рассчитывать на замечательное вознаграждение, если окажутся полезны. Мы оба знаем, что это за вознаграждение. — Кабаков мизинцем стряхнул пепел с сигареты. — Будь ситуация несколько иной, я позволил бы моему другу переломать вам руки, прежде чем начать беседу с вами. Но видите ли, Фаузи, вы ничего не теряете, если расскажете мне, что здесь произошло. Ваш отказ сотрудничать с таможней занесен в протокол. Ваше согласие сотрудничать со мной останется тайной для всех, кроме нас с вами. — Он швырнул удостоверение личности на койку Фаузи. — Вы мне поможете?
Фаузи взглянул на израильское удостоверение и попытался проглотить ком в горле. Сказать он ничего не смог.
Кабаков глубоко вздохнул и встал.
— Сержант, я выйду, глотну свежего воздуха. Возможно, Мустафа Фаузи проголодался. Позови меня, когда он кончит кушать собственные яйца. — И он направился к двери.
— У меня родные в Бейруте, — чуть слышно произнес Фаузи, едва сдерживая дрожь.
— Ну разумеется, — ответил Кабаков, — и им наверняка угрожали. — Фаузи сидел на койке полуобнаженный, и Кабакову было видно, как колотится за тощими ребрами его сердце. — Можете врать таможенникам сколько угодно. Только не надо врать мне, Фаузи. Потому что нет на земле такого места, где можно спрятаться от меня. Ни здесь, ни дома, ни в самом далеком порту. Но я с уважением отношусь к вашим родным, потому что разбираюсь в таких вещах. И я вас прикрою.
— Ливанец убил Лармозо на Азорах, — начал Фаузи.
Мошевский ненавидел пытки и знал, что Кабаков испытывает к силовым методам такое же отвращение. Ему пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы не улыбнуться, когда он принялся обыскивать каюту. Каждый раз, когда Фаузи замолкал, сержант оборачивался к нему, стараясь скорчить гримасу пострашнее, и делал вид, что ужасно разочарован тем, что не пришлось воспользоваться ножом.
— Опишите ливанца.
— Худощавый, среднего роста. На лице — шрам. Свежий — корка еще не сошла.
— Что было в тюках?
— Я не знаю, Аллах свидетель. Ливанец перепаковывал их из ящиков в носовом трюме. Никого к ним не подпускал.
— Сколько людей было на катере?
— Двое.
— Опишите.
— Один высокий и худой, другой поменьше. В масках. Я боялся на них смотреть.
— На каком языке говорили?
— Высокий говорил с ливанцем на английском.
— А маленький?
— Маленький ничего не говорил.
— А это не могла быть женщина?
Фаузи покраснел. Он не мог признать, что испугался женщины. Такое было просто немыслимо.
— Ливанец держал вас под прицелом, вашим родным угрожали… Вы из-за этого согласились сотрудничать с ними, Фаузи, — сказал Кабаков мягко.
— Да, это могла быть женщина, — произнес наконец Фаузи.
— Вы не обратили внимания на ее руки, когда она бралась за тюки?
— Руки были в перчатках. Но на затылке, под маской, у нее была вроде бы шишка — может, волосы узлом. Ну, и еще про зад могу сказать.
— Про зад?
— Ну, круглый какой-то. И шире, чем у мужчины. Может, просто молодой парнишка, не очень худой?
Мошевский, осматривавший холодильник, решил угоститься пивом. За бутылкой обнаружился какой-то предмет. Мошевский вытащил его из холодильника и протянул Кабакову.
— А что, вера капитана Лармозо требовала, чтобы он держал предметы культа в холодильнике? — спросил Кабаков, поднеся к глазам Фаузи исцарапанную ножом фигурку Мадонны.
Фаузи смотрел на нее с неподдельным изумлением и даже с отвращением, какое обычно испытывает истинный мусульманин к священным изваяниям всякого рода. Кабаков задумался. Он понюхал фигурку, поковырял ногтем. Пластиковая взрывчатка. Лармозо знал, что это такое, но не очень хорошо был осведомлен о ее свойствах, решил он. Капитан считал, что взрывчатку надо хранить в холодном месте, таком же холодном, как трюм. Зря беспокоился, думал Кабаков. Он повертел фигурку в пальцах. Им пришлось здорово потрудиться, чтобы вот так замаскировать взрывчатку. Значит, они поначалу планировали провезти ее через таможню.
— Дайте-ка мне судовые журналы, быстро, — резко сказал он.
Фаузи хоть и не сразу, но все же разыскал декларацию судового груза и фрахтовую ведомость. Минеральная вода, не облагаемые пошлиной шкуры, плоская посуда… Да вот! Три ящика культовых статуэток. Сделано на Тайване. Грузополучатель — Музи.
С Бруклинского холма Музи смотрел, как «Летиция» заходит в нью-йоркскую гавань в сопровождении катера береговой охраны. Что такое натворил этот идиот Лармозо? Музи выругался на нескольких языках сразу и бросился к телефонной будке, развив самую большую скорость, на которую был способен: мили две с половиной в час. Он передвигался медленно и с достоинством, точно слон, и, точно слон, обладал удивительной в таком огромном теле грацией. Он любил гармонию и порядок во всем. В том, что теперь происходило, не было ни гармонии, ни порядка.
