Родной город прятался во мгле раннего утра, все, что он сумел увидеть — это силуэты зданий, и за ними серая гладь Оки, и где-то там, за ней, очертания дальнего берега, и все это в сером рубище дождя.
Вновь скрежет, стук, и вагон замер.
Олег выбрался в коридор, пропустил важного пузатого господина с саквояжем и тростью, и пошел за ним. Следом зашагал Кириченко, облаченный уже не в халат, а в фуражку Народной дружины и черный плащ.
Из дверного проема пахнуло сырым холодом, так что Одинцов невольно поежился.
— Я помогу, ваше превосходительство, — сказал снизу проводник, и даже залез на ступеньку, чтобы забрать чемодан.
Олег спустился на платформу, и в тот момент, когда встал на обе ноги, левую пронзила острая боль. Колено подогнулось, он невольно наклонился, и в этот самый миг прозвучал резкий хлопок, а затем лязг.
— Черт тебя дери! — рявкнул проводник, и голос у него оказался совсем не таким, как пятью минутами ранее.
Сейчас в нем прозвучали испуг и удивление.
Олег захотел распрямиться и оглядеться, понять, что это за звуки такие и что вообще происходит. Но кто-то грубо схватил его и швырнул вниз, на холодный и сырой камень платформы, да еще и навалился сверху так, что хрустнули ребра.
Хлопнуло еще раз, свистнуло над самой головой… пуля?.. но откуда?..
Олега обдало кипятком запоздалого страха, он вывернул голову, чтобы увидеть, как Кириченко, припав на одно колено, стреляет из револьвера куда-то в сторону, что фуражка слетела у «опричника» с головы, а по щеке течет кровь.
Кто-то взвизгнул, донесся полицейский свисток, затем дробный топот.
— Стой, гад! — рявкнул тысячник, и вскочил на ноги. — Не уйдешь!
Он выстрелил еще раз, и побежал по перрону.
— Не помял я вас, ваше превосходительство? — спросил прижавший Олега к земле человек, оказавшийся все тем же бравым проводником. — Вот ирод проклятущий! Откуда только взялся?
— Вроде бы не помял… ох ты…
Пока Олег поднимался, прозвучали еще два выстрела, а затем — торжествующий крик.
— Готов, похоже, — резюмировал проводник. — Вы как?
— В порядке.
Удивительное дело, но спина не болела, и даже нога вроде бы гнулась неплохо.
— Похоже, что уложили его… — усач вытянул шею, и даже поднялся на цыпочки, чтобы лучше видеть то, что происходит у дальнего конца платформы. — То ли друг ваш, то ли жандармы.
Олег хотел сказать «не друг он мне», но промолчал.
В голове словно пойманный мотылек бился, трепыхал колючими крыльями вопрос, озвученный проводником — откуда взялся человек, решивший прикончить на Казанском вокзале статского советника Одинцова? откуда вообще кто-то мог знать, кто именно едет в этом вагоне? или покушавшийся палил наугад, не рациональный убийца, а свихнувшийся безумец, неведомо где добывший оружие?
Да, но почему он тогда пропустил важного толстяка с саквояжем?
— Ты его не разглядел? — спросил Олег.
— Откуда? — проводник пожал плечами. — В кепке вроде, тощий такой.
— Пойду, посмотрю, что там. За багажом пригляди, — и Олег заковылял к дальнему концу платформы, туда, где вокруг лежащего человека потихоньку начинал собираться народ.
Дождь продолжал лить, капли лупили по шляпе, под ногами хлюпало.
— Да я случайно… навскидку стрелял… никак вот и не думал, что попаду… — рассказывал, оживленно жестикулируя, совсем молодой парень в форме железнодорожной жандармерии. — Услышал выстрелы-то, и побежал, вернее мы с напарником, Евсиковым… изнутри вокзала, только не поняли, где палят-то… он поэтому выскочил через главный вход, а я сюда, к путям рванул! Увидел бегущего, и вот!
Похоже, это был «герой», сразивший убийцу.
Помимо него, тут было двое носильщиков с бородами, фартуками и номерными бляхами, несколько обладателей железнодорожных мундиров, и кучка зевак разного возраста и пола, похоже, из пассажиров того же поезда. Женщины вытягивали шеи, оживленно переговаривались, мужчины опасливо поглядывали в сторону Кириченко, стоявшего на коленях рядом с трупом.
С этого края платформы была хорошо видна пустынная привокзальная площадь, громада увенчанного башней элеватора за ней, и уходящий вправо и верх, к прохудившемуся небу откос, знаменитые нижегородские «горы», описанные еще Мельниковым-Печерским.
— Вот он, полюбуйся, — сказал «опричник», когда Олег протолкался через толпу. — Интересно, кто таков?
— А ты не узнал?
Кириченко поднял голову, поправил фуражку:
— Откуда?
— Его фотография была в том комплекте документов, которые нам показывали позавчера, — Олегу стало очень-очень холодно, на него навалился ужас такой силы, что испытанный в момент нападения страх показался теперь легкой тревогой.
На платформе, зажав в руке пистолет и подставив дождю белое лицо, лежал Быстров Михаил Николаевич, девяносто девятого года рождения, наборщик типографии казенной палаты. Глаза его были широко открыты, струи воды стекали по щекам и губам, создавая впечатление, что мертвец рыдает.
— Прапорщик, хватит болтать! — распорядился Кириченко, поднимаясь с колен. — Посторонних убрать!
«Герой» заткнулся и принялся наводить порядок, а тысячник заговорил намного тише: