Виктор подмигнул и засеменил обратно, туда, где перетаптывались с ноги на ногу его товарищи по несчастью. Охранник гаркнул, щелкнула плеть, и они заторопились прочь, не смея даже поднять взгляда.
Олег же развернулся и пошел к крыльцу, где ждали его двое в черной форме.
— Этот человек вам знаком? — поинтересовался комендант, на плечах которого красовались погоны полутысячника.
Чин у него меньше, чем у Кириченко, но в пределах этих стен он царь и бог.
— Доводилось сталкиваться, — сказал Олег, — еще до его измены… давно.
— Это подполковник Дериев, — сказал тысячник. — Статский советник Одинцов.
Комендант кивнул и гостеприимно повел рукой:
— Прошу, товарищи, заходите.
В администрации оказалось почти уютно, по крайней мере тепло и сухо — приглушенно бубнил радиоприемник в углу, красовался на стене неизбежный портрет Огневского, на подоконнике стояли горшки с геранью и даже клетка, в которой прыгала и свистела бодрая канарейка.
— Люблю птиц, — сказал Дериев, опускаясь в свое кресло. — А ну, излагайте дело.
Он выслушал Кириченко, просмотрел привезенные тем бумаги, и задумчиво почесал коротко стриженую голову.
— Этот тип вроде бы жив, но он не здесь, не на основной территории, тут у нас для привилегированных… Простые у нас находятся в «Монастырке», это четыре километра к югу.
— И там все… так же, как тут? — спросил Олег, которому слово «привилегированные» резануло слух.
Если Виктор говорил правду… то как обходятся с простыми заключенными?
— Почему так же? — комендант понял вопрос по-своему. — Там стен нет, поэтому иначе. Проволока в три ряда, между ними собаки бегают, «консервы» живут в полуземлянках… а вообще у нас все как положено по инструкции, в каждом помещении — свой староста из надежных, особые стукачи есть, а по культурной части даже оркестр имеется.
Он ухмыльнулся — похоже, что с оркестром у Дериева были связаны приятные воспоминания.
— Это очень интересно, но… — вмешался Кириченко.
— Ага, сейчас, — Дериев взял со стола колокольчик и позвонил.
В кабинет вошел высокий сотник с изрытым оспой лицом, щелкнул каблуками, вытягиваясь по стойке смирно.
— А ну доставьте сюда Проферансова из «Монастырки», живым и способным говорить, — приказал комендант.
— Есть! — сотник откозырял и испарился.
— Какое-то время все равно придется ждать, — Дериев посмотрел на Олега, и тому стало не по себе — раскосые темные глаза хозяина лагеря были холодны как лед и лишены всякого выражения. — Сейчас я вас кофе напою, а потом, если не возражаете, то я бы попросил вас, статский советник, выступить перед персоналом… Вы ведь из министерства мировоззрения? Расскажете моим парням что-нибудь воодушевляющее, полезное… А то нам присылают время от времени агитаторов, лекторов всяких, да только они такую муру несут обычно, от скуки аж скулы сводит.
— Ну… э, — Олег замялся.
Он очень давно не выступал на публике, и честно говоря, боялся, что ораторский навык пропал, что после контузии не сумеет говорить так же гладко и связно, как раньше. Кроме того, он не готовился, и только полный идиот и невежа может думать, что яркие речи произносятся экспромтом.
Наверное, произносятся, если у тебя такой же талант, как у Огневского, но не всем дано подобное.
— Ну, хорошо, — сказал Олег, понимая, что отказаться нельзя и все же презирая себя за это согласие.
Опять показал слабость, не сумел сказать «нет».
— Замечательно, — комендант просиял. — Пойду, распоряжусь насчет кофе.
И он вышел из кабинета.
— Правильно, что не отказал, нам пока необходимо расположение этого «товарища», — последнее слово Кириченко выделил, и интонация у него была скорее презрительная, чем уважительная. — Так, посмотрим, что у него тут такое…
Он взял лежавшую на углу стола книжечку размером примерно с устав ПНР, и принялся листать страницы:
— «Правила поведения на территории фильтрационного лагеря „Оранки-74“, приняты и утверждены седьмого мая тридцать третьего года… Статья одиннадцать — нарушитель нижеследующих правил считается агитатором и подлежит повешенью… всякий, кто сообщает подлинные или лживые сведения о лагере, а также распространяет россказни о зверствах для передачи врагам… Статья двенадцать — нарушитель нижеследующих правил считается бунтовщиком и подлежит расстрелу на месте… всякий, кто отказывается работать… всякий, кто кричит, говорит громким голосом…» Мда, действительно все по инструкции, не придерешься.
Тошнота вновь накатила на Олега, и он судорожно сглотнул.
Кириченко положил книжечку на место, и очень вовремя — комендант вернулся, а следом за ним молодой дружинник притащил поднос с чашками и молочником из тонкого фарфора, серебряным кофейником и вазочкой, в которой горкой лежали пряники.
— А ну угощайтесь, — велел Дериев. — Не стесняйтесь… лучшее средство, чтобы согреться. Сегодня холодно…
Кофе оказался на удивление хорошим.
Олег сам не заметил, как допил первую чашку, и гостеприимный комендант тут же налил вторую, продолжая при этом рассказывать: