Черного нет и не будет полностью

Я не сразу понял, что это ты, катастрофа.

Точно ли смерть пришла? Женщина на этой больничной койке уже не жилец мира сего. Да, она уже мертва. Но живым страшно. Не так-то просто закрыть глаза богине, одной из эриний, ее слезы будут преследовать тебя во все периоды сна, пора кончать. Это то малое, что подвластно человеку: описать смерть того, кого он любил. Медсестра в белом, очень белом и застиранном халате протягивает ему скальпель. Диего сглатывает. Он сделает это, потому что так нужно. Диего хватает Фриду за левое запястье, на удивление гибкое. И мягкое. Она ведь умерла совсем недавно.

И взмахом художника перерезает ей вену.

На запястье выступают красные пятна, но кровь не идет. Точно красные. Красные, как чернота, когда солнце не в настроении. Диего откладывает скальпель. Ее глазницы даже не дрогнули. В нем происходит какая-то перемена. Он поднимает ее правую кисть. И начинает снова. Один порез, другой.

Она мертва.

Что изменилось, Диего?

Ты была обречена, Фрида.

Он поднялся.

Великий художник, застывший, словно по стойке смирно.

Диего, Diego, начальная буква твоего имени D – это дверь в дом, защищающий меня.

С помощью буквы I я дышу, она, словно дымоход, служит для тяги.

Твое пузо, как у беременной женщины, походит на букву G, она обволакивает мою худобу.

Я тону в твоей О, ужасной, непомерной О, – в бесконечном мире человека высшего порядка, Dios[144], Диего, твоя О, я купаюсь в ней, чтобы зарубцевались все мои шрамы, чтобы они сделались белыми, более заметными, чтобы показать их тебе и чтобы ты пожалел меня, чтобы О превратилась в третий глаз, глаз людоеда, который видит меня насквозь, читает мои мысли.

А буква Е – лестница, по которой я поднимаюсь: один, два, три, я прыгаю и не падаю.

Я лечу, DIEGO.

Все время пытаясь спрятаться в тебе, я упустила из виду, что ты – это гроза. Что от тебя-то мне и следовало прятаться.

Но кто захочет жить, укрываясь от гроз?

Фрида попросила Диего погасить свет и закрыть дверь. Она посмотрела на пальцы, унизанные кольцами.

И на пустоту, где должна быть ее ампутированная правая нога.

Открыв свой личный дневник, она написала: «Надеюсь, что уход будет радостным, надеюсь, что я не вернусь. Фрида». Со спокойной душой Фрида закрыла глаза.

И вот она поднимается с кровати, уверенно стоит на двух ногах, в ней сила девчонки, сила, что была до Аварии, волосы распущены, они длинные, еще черные, она молодая, как весна, распахивает окно, вдыхает свежий воздух, из окна красивый вид, о каком каждый мечтает, на высоте Хэмпшир-хауса хорошо, она смотрит на линию неба, линии солнца, но ведь у солнца нет линий – верно? Она берет за руку Дороти Хейл; вдвоем они делают глубокий вдох и ныряют вниз, смеясь, как дети, что прыгают через лужу.

Диего прекрасно помнит каждую секунду того праздника. Прошлый год, апрель. Первая выставка Фриды Кало в Мексике. На ее родине, в ее Мексике. Первая и последняя. Идея была их подруги Лолы Альварес Браво[145], провести выставку она предложила в принадлежавшей ей Галерее современного искусства, расположенной в оживленном квартале Сона Роса. Прошло тринадцать лет, как они, Диего и Фрида, снова заключили брак, и двадцать четыре года со дня первой свадьбы. Его Фрида, теперь она не встает с кровати, она заблудилась в воспоминаниях, ушедших навсегда. Четырнадцать операционных вмешательств за последние четырнадцать лет, месяцы, проведенные в больничной палате, крики боли, мучительно сжимающие ее плоть корсеты, наркотические средства, алкоголь, отсечение раз и навсегда ноги, которого нельзя уже было избежать.

Лишиться ноги – для нее это было равнозначно концу собственного театра. Окончанию спектакля. Фрида сходила с ума. Она говорила Диего: «Ни в коем случае не смей хоронить меня, хочу, чтобы ты сжег это проклятое тело, я не потерплю ни одной секунды своей загробной жизни, проведенной в горизонтальном положении!»

Диего, постоянно видя мучения жены, иногда с отчаянием думал: если он действительно ее любит, то должен убить Фриду, освободить.

Освободить их обоих.

И Лола сказала Диего: «Удостаивать чести нужно людей при жизни – согласен? А не когда они уже умерли».

И Лоле пришла в голову изумительная мысль. В эту секунду Диего спрашивает себя, а почему идею предложил не он, почему сам до этого не додумался, не организовал в Мехико выставку Фриды Кало. Среди дней, окутанных только серостью, Фрида вновь отыскала кусочек радости. Она сама подготовила все приглашения. Никого не забыла. Начиная с продавца цветов в Койоакане и заканчивая самым влиятельным другом из Америки, всех, кого она повстречала на родине или на другом континенте, позвали; на разрисованных открытках она написала всем одни и те же слова. Словно ребенок, у которого душа нараспашку, желающий пригласить друзей на празднование дня рождения и разбить вместе с ними пиньяту.