— Не сердитесь… Не обижайтесь, Дмитрий Сергеич! — промолвила она, и в голосе ее звучала ласковая нотка:
Оверин восторженно глядел на нее и промолвил:
— На вас сердиться?!.. На вас молиться можно!
— Не сотвори себе кумира… Помните заповедь?… И еще есть заповедь: воздерживайся говорить глупости! — засмеялась Марианна Николаевна.
— Воздержусь… простите… И, как видите, не забываю условия…
— И хорошо делаете… Иначе мне с вами было бы скучно! — прибавила серьезно Марианна Николаевна.
— Не подчеркивайте этого, я и так понимаю! — грустно проговорил Оверин.
— Я только напоминаю вам. Вы, ведь, как человек минуты, забывчивы…
После таких напоминаний Оверин притихал.
Однажды он, после какого-то спора, воскликнул:
— Знаете ли что, Марианна Николаевна!.. Вы не рассердитесь, если я вам скажу неприятную вещь?
— Говорите… Мне так надоело слушать одни приятные вещи… Говорите… Мне интересно знать, что обо мне думает талантливый писатель.
— Вы — сухой, рассудочный человек.
— А дальше что?
— И вы, наверное, никогда никого беззаветно не любили?
— А отца и мать? — засмеялась молодая женщина.
— Я не о такой любви говорю… Не хитрите. Я говорю о любви к мужчине.
— Вас очень это интересует?
— Очень.
— Пожалуй, я вам скажу… И то, заметьте, делаю вам эту уступку, рассчитывая, что облегчу вам изучение моей персоны и что больше вы не будете касаться таких вопросов… Не будете?
— Не буду.
— Вы не ошиблись… Я не из очень любящих натур.
— Ну вот… Я, значит, прав? — торжествующе воскликнул Оверин.
— Еще бы вам ошибаться! — с тонкою иронией заметила Сирена.
— И не любили потому, что не нашли своего героя.
— Быть-может…
— А требования у вас от героя самые строгие?
— Ну, еще бы… Уж если полюбить, то настоящего героя… А то стоит ли?… А пока я еще не нашла такого героя… И знаете ли что? — уж пущусь с вами в откровенности… Иной раз, когда я еще была моложе, подчас я готова была увлечься… Меня трогали высокие слова и горячие признания.
— Их было много?
— Бывали таки… Я слушала и в то же время какой-то бес нашептывал насмешливые мысли, и чары спадали. Признанья казались мне приподнятыми, любовь — капризом самолюбивого мужчины, и сами влюбленные теряли в моих глазах прежнее обаянье… Я подмечала в них смешное, в их словах мне слышалось торжество будущего деспота-мужа или оскорбительная страсть животного… И мое увлеченье пропадало… О, господа! вы не понимаете, как часто вы своими признаниями оскорбляете нас и почему иногда доставляет удовольствие забавляться над вами! — прибавила порывисто Марианна Николаевна.
— Странная вы женщина! — протянул Оверин.
— Не легкомысленная и хорошо знаю, что часто кроется под очень красивыми фразами мужчин… От этого и странная? А женщина, которая нередко ищет в вас, господа, руководителей и учителей, вместо того находит самых обыкновенных ухаживателей, не странная?
— Вы, верно, нападали на нехороших людей?
— Я всяких видела — и хороших, и дурных, но одно скажу: редко видала мужчин, которые без тайной оскорбительной мысли относятся к красивой женщине… Верно человек-зверь в большинстве из вас…
— В вас какой-то бес анализа сидит…
— И пусть сидит.
— И вы никогда не узнаете настоящего полного счастья… Такие натуры глубоко несчастны…
— Я, кажется, не говорила вам, что я несчастна! — вызывающе и резко кинула Марианна Николаевна.
И, заметив, что Оверин совсем смутился от этого резкого тона и виновато, с выражением мольбы, смотрел своими серыми кроткими глазами, она, словно бы пробуя свои чары, дарила его улыбкой, какой-то загадочной и точно ласкающей, и Оверин снова радостно светлел, как прощенный школьник, и какие-то смутные надежды на то, что Сирена может его полюбить, незаметно закрадывались в его голову…
И он уходил от нее, рассчитывая видеть ее на другой же день…
Быть-может, этот день принесет что-нибудь новое? Быть-может, его любовь растопит холодное сердце загадочной женщины? Во всяком случае, она к нему расположена. И она этого не скрывает.
Прощаясь с Марианной Николаевной, Оверин заранее просил позволения заехать к ней на следующий день.
Обыкновенно Марианна Николаевна разрешала, любезно прибавляя, что всегда рада поговорить с ним и послушать его.
И Оверин уходил почти счастливый, крепко пожимая ей руку.
Прежде, в начале знакомства, он как-то при прощании крепко поцеловал ее руку. Сирена быстро отдернула ее и строго заметила, что она этого не любит, и сконфуженный Оверин больше никогда не осмеливался и только украдкой позволял себе любоваться этой маленькой изящной рукой с длинными тонкими пальцами и в мечтах осыпать ее горячими поцелуями.
В последние дни Марианна Николаевна отклоняла его посещения под разными предлогами и раз ему прямо высказала:
— Вы стали какой-то нервный и молчаливый. Я не люблю вас видеть в «сентиментальной задумчивости». Это скучно, и к вам совсем не идет.
