— А ты точно не желаешь самому принять роды?
Предложила я, раз мы такие «опытные», да на истинных целителей насмотрелись.
— Я?
Подавился воздухом рыжеволосый, распахнув голубые, как летнее небо, глаза, и тут же яростно помотал башкой. Одарив улыбочкой в конце.
— Да нет. Ты целительница, тебе роды и принимать.
Убежать вздумал, паршивец! Да только кто ему дал?
— А куда ты это намылился, папаша?
На сей раз за локоть ухватила его я. Едва ли усадила на место. Огромный, как горище.
Нахмурив светло-каштановые брови, он тут же недовольно фыркнул.
— Да не отец я дитя. — Раздражённо повел плечом, опять подрываясь на ноги. — Вот он, — ткнул подбородком на лежавшего чуть поодаль без сознания мужика на полу, — отдыхает!
Только не было мне до него дела. Сейчас главное роженице помочь. Все шло привычно, как и всегда. Рожениц на моем веку было предостаточно. Война войной, а дела плотские никто не отменял. Да и Матриша оказалась для нас хорошим учителем. Она хорошая повитуха.
— Так я пошел.
Неожиданно бодро проговорил рыжеволосый и решил сделать ноги. Да меня одну с роженицей бросить. И я бы справилась, не впервой. Но чисто из вредности решила преподать ему урок.
На целительницу я, видите ли, не схожа!? Умник!
— А ну стоять!!!
— Аааа!
Рявкнули мы с роженицей обе. А светловолосая роженица и вовсе для надежности ухватилась за его широкую лапищу. И то правда, пущай пострадает маленько.
— Тебя как звать-то?
Поинтересовалась я, устроившись на коленях удобнее меж ее ног. Просидеть здесь придется долго. Бывают, кто быстро разрождаются, а бывают, кто до ночи или слейдушего утра.
— Меня Третьяк.
Фыркнул голубоглазый незнакомец, и я тут же раздраженно повела плечом.
— Не тебя, дуралей.
— Ляля... — прохрипела на выдохе роженица. И снова закричала: — Аааа!
— Что ж, Лялька, поработать тебе сейчас придется. Ты главное не бойся и дыши, поняла меня? Вот и умница. Дыши и, когда я скажу, попробуй ребеночка вытолкнуть. Ну-ка вдох-выдох, вдох-выдох, вдох. Тужься!
— Ааааа!
Сконцетрировавшись полностью на бедняшку, пытаясь нащупать ее душевную ниточку боли, я ухватилась мысленно за нее. В родах тут вообще дело тонкое. Сильно зажимать эту нить нельзя, иначе она перестанет тужиться и дитя толкать, и то задохнется в утробе матери. Но если боли невыносимые, чуточку можно зажать.
Мера — глава всего, только если меня постоянно будут отвлекать, я, возможно, ее перешагну. И тогда быть беде!
— Вот тут всё... что велели принести.
Вот как они сейчас. Сцепив зубы от раздражения, я сдержанно кивнула им. Снова прикрыв глаза и мысленно пытаясь отыскать упущенную нить. Попутно раздав поручения.
— Хорошо. Уберите всех отсюда, что бы не мельтешили пару часов по таверне.
— Поняли.
Фыркнул мужик, а сами сидят и дышат мне в спину. Вот ведь олухи!
— Брысь!!!
Все рванули на выход, и наш рыжий знаток в целительном деле за ними, но Лялька не была готова его опустить. И я даже смекнула почему. Это особенно встречалось у детей. Мы еще на фронте заметили, если зашивать или исцелять их в одиночестве, у них от страха боль сильнее кружит голову. А если кто сильный рядом, как будто делишься болью с ними.
У нас в полку кузнец был — дядя Моша. Высокий, волевой старик, походил на перевертыша. Так мы его звали, когда детишек лечили, он их за ладошку ухватит, и они плакать переставали. Верили, что он своим молотом все зло истребит. Жаль, что это ему самому не помогло. Сгинул он в битве.
— Куда?! — рявкнули мы с девахой вместе. И рыжеволосый, недовольно поджав губы, усадил свой зад на место.
А у меня все понеслось. Кругом. Как оно и должно быть. Как и бывало много раз до этого.
— Аааааав?!
— Тужься!
— Давай, Лялька! Не спи, ты нужна своему ребенку! Давай, милая, еще немножечко.
— Не могу!
Только в конце я просчиталась, сильнее надавила на ниточку, мимолетно задев узел, что вел ко сну. Она начала засыпать. Черти!
Я принялась на нее кричать. А мужик и вовсе побледнел. Но не растерялся, принялся ее похлопывать по щекам и трясти.
Не помогло, пришлось «уговаривать» ее. Тяжело было оставить малый таз без присмотра. Здесь бы повитуху, но ничего, справлюсь. Вошла в ее сон грубо, возможно, пару дней бессонница мучить ее будет. Да по-другому нельзя.
— Ты можешь, милая. Силы у тебя есть...
И смогла ведь! Какого богатыря родила! Крикливого. А голубоглазый-то вроде задом отполз назад, а сам нос свой любопытный в сверток с младенцем сует.
Смешной он такой.
Вроде и грозный мужик, а ведет себя как мальчишка.
Прогоняю его на улицу, а сама берусь за послед. Хватит ему на сегодня геройств, насмотрелся. Начувствовался. А то сейчас и его придется в чувства приводить.
А он и не спорит, уходит почти вприпрыжку.
— Справилась ты, Лялька. Молодчинка. Как сына назовешь-то?
Спрашиваю чуть позже, когда общими усилиями с подавальщицей мы ее отмыли и устроили в кровать, а маленький человек доверчиво спит у мамкиной груди.
— А ты бы как назвала?
Неожиданно интересуется она в ответ. Уставшая, зареванная, но счастливая. И что-то внутри жжет. Нет, замуж не хочу. А вот ребеночка — да. Вот такую крохотную малютку, что доверчиво жалась бы ко мне.
