...огромное, фундаментальное исследование еврейского вопроса, затрагивающее все области гуманитарного знания и все этапы тысячелетней диаспоры. ...перед нами не «ворох материала», а тщательно выверенная и проработанная система фактов, событий и цитат, имеющая художественную логику и духовную сверхзадачу. Эта логика и эта сверхзадача имеют отношение к коренным закономерностям нашего общего сегодняшнего бытия. Кто-то должен был написать такую книгу. Её написал Аб Мише.Лев Аннинский, МоскваГоворя об этой книге, невольно подражаешь её внутреннему ритму. Взятый в плен уже с первых страниц, погружаешься во многоголосие хора, который точнее назвать бы адской какофонией несоединимых, взаимоисключающих криков боли и гнева, взвизгов и хрипов животной ненависти, гневных и беспощадных проклятий, визга крысы с прищемлённым хвостом рядом со скорбным речитативом поминальной молитвы. Это разноголосие неумолимо всверливается в душу, так как стремительно вращается вокруг единой оси - трагической судьбы еврейского народа. ...Сила "Чернового варианта" - в справедливом бесстрашии правды. ...книга Аб Мише - о том невероятном... что может оказаться лишь черновым вариантом нависшей над миром катастрофы, если он так и не научится пользоваться опытом ушедших поколений.«Новое Русское Слово» (Нью-Йорк)"Черновой вариант" — это смерть и жизнь, мрак и свет, кровь и бой... И злоба, глупость, подлость, трусость... И Вера. И Любовь. И Добро. «Алеф» (Израиль)
1. ЗОВ
2. ВЕХИ
3. ДОРОГА
4. У КОСТРА
5. ФОТО
6. СВЕЧА
7. ИСХОД
8. ВСЛЕД
СПРАВКА
Это, в общем, не книга, а только
россыпь фактов, событий, цитат, -
возвращение толики долга,
суетливые поиски толка
в пепле невосполнимых утрат.
От дребедени быта, от пузырей успеха, от суеты базара и лжи парада, от азарта, от аврала, от погони – сбежать и ранним утром на берегу лесного озера выползти из палатки под северное, но июльское, теплое солнце и в томительном блаженстве вбирать в себя, впитывать колкость мокрой травы под босыми ступнями, чистый запах недальнего коровьего стада, обвалы облаков и над шелестом леса мах вороньего крыла, озеро в серебре рыбьих всплесков, прыщи валунов на глади мелководья и разбежавшийся покорно прихоти берегового ландшафта выводок деревенских домов и наседкой над ним, на пригорке, открыто ветрам, - церковь.
Сколько-то веков назад сработали ее плотники, влили в незыблемость мохнатой тишины покой бревенчатых срубов, потянули ввысь тесовые шатры, осиновыми крестами осенили голубую и зеленую эту глушь, отдаленностью уберегшуюся и от татарской ярости, и от державной ласки Москвы. Даже всепроникающий современный прогресс еще не успел изнурить здешние края, еще не все леса изведены, не вся рыба бензином пропахла, не все глаза водкой залиты, еще можно нам, трем беженцам, после нервной дрожи города погрузиться в медлительное протекание местного времени, в шорохи дождя и сосновый дух, в свет ликов северян, в музыку их говора, еще можно неспешно вызнавать, что изба “рубленая в обло” - это концы бревен вперехлест, что сруб прямоугольной формы называется “клеть”, а восьмигранной - “восьмерик”, что “лемех” - это фигурные дощечки, чешуей кроющие церковные главки, что “причелина” прикрывает концы слег под крышей, “полотенце” - доска на стыке причелин, “бочка” - покатое, овалом, покрытие, и слышать: “конек”, “венец”, “рундук”, “кокошник” - и упиваться сказочными этими словами, и радоваться переменчивому небу, сумраку дня и свечению ночи, и певучим очертаниям церкви в зеркале озера.
Ветер перебирает воду: вздрагивают опрокинутые шатры, трепещут луковицы главок, плавно извиваются линии крестов... Остановился воздух - замерла вода и торжествует в ней рубленое тело храма.
А поднять глаза? Боже, как легко возносятся два восьмерика, соединенные низкой трапезной и переходом, как сочетает солнце разновысокие эти объемы, как чудят его лучи в пропилах перил, в резьбе причелин и полотенец, в узорах кровли – во всех изгибах дерева куролесит свет, только по углам в стыках бревен ворожат тени, да в глубине широкого крыльца нетронуто лежит полумрак тайны у низкой по-северному двери.
Нежно оглаживает главку облако, тихо серебрится лемех бочки. Простота. Чистота. Застывшая давность. Как не прошли триста лет, верится: вечно, неизбывно первозданное чудо неба и леса, воды и травы, букашки и легкого ласкового дуновения.
Что пред этим заботы суматошные наши?
НИЛ СОРСКИЙ
Дым есть жизнь наша, пар и пепел, на мгновение появляется она и быстро проходит - слабее паутины! Как отцветший цветок опадает, как пропадает тень - так разрушается все человеческое [1, с. 128].
Но нетленна душа православная, с Богом пребывать ей во веки веков. Как воспрянуть ей, грешной, от мирской скверны к чистоте вышней?
Сообразил мужик: на клеть деревенской избы поставил, чтобы к небу поближе, шатер крепостной башни, обвенчал войну с миром - и явилась людям русская деревянная церковь подобием двузначности бытия: в сумеречной хмури - зловещая, в золоте солнца - светлая. Из дальнего далека глядится прелестью, пленяет соразмерностью линий, блеском осиновой чешуи, крестом, не видимым, но угадываемым...
Подступи ко входу - здесь березы молитву шепчут, волна травы Господа славит. Приветная, в резных столбиках, лестница влечет тело от земли, душу - от земного сора, на крыльцо: невелика высота, а все ближе к Богу. И обоймет на пороге Дух Его, и перекрестишься, и, в низкую дверь клонясь. Ему поклонишься, и радостно, себя освобождая, покоришься: на все Его воля. С тем и погружаешься вглубь, под манящие глаза икон, и облегчается сердце от печали, и ширится грудь, и помыслы чисты, и сил невпроворот – ликует человек, возлюбленное творение Божие, и светят ему с неба церкви звезды вечности - желтые шестиконечные звезды.
...Мы ступали теми же половицами. Много воды утекло, и икон - по разным причинам - не осталось, но сохранились на потолке церкви голубые доски с золотыми блестками звезд, и ударил в наши безбожные умы тот же библейский свет.
БИБЛИЯ
...люби ближнего твоего, как самого себя [2, с. 114].
Звезды Ветхого завета. Праотцы и пророки. Корни христианства. Шестиконечные еврейские звезды.